Берингов пролив - Алексей Соломатин

Элиас хмыкнул.

— Потому что иначе нельзя. Если ты каждый день думаешь о том, что горы тебя переживут, ты перестанешь платить ипотеку.

Ольга улыбнулась. На секунду. И это была её первая улыбка здесь, не из вежливости.

Роб заметил её улыбку. Что-то кольнуло — не к Элиасу. К тому, как легко она находила способ выживать здесь. Без него.

Они свернули на грунтовку. Пикап задрожал, как стиральная машина на отжиме. Элиас ехал спокойно, как Максим ехал бы по просёлку: без героизма, просто зная, что, если ты начнёшь нервничать, дорога станет хуже.

— Здесь уже нет цивилизации, — сказал Элиас. — Здесь начинается то, что вы обычно называете «дикое». Хотя оно не дикое. Оно просто не ваше.

Они остановились. Элиас проверил рацию. Сказал что-то коротко, резко — на своём языке. Ольга снова ощутила себя лишней. Она привыкла быть человеком, который знает слова. Здесь слова звучали непонятно.

Роб вышел, вдохнул. Воздух резанул горло.

Он посмотрел на лес и вдруг представил Ивана не как «предка», а как человека, который однажды точно так же стоял тут и думал: «я могу взять и уйти». И ушёл.

Ольга подошла к нему.

— Ты чего молчишь?

— Я думаю, — сказал Роб.

— Это опасно, — ответила она сухо.

Он усмехнулся.

— Смешно это слышать от тебя.

Элиас махнул им рукой:

— Дальше пешком.

Они шли вглубь. Каждый шаг был как маленькое доказательство, что ты здесь не главный. Ветер бил в лицо, и от этого хотелось ускориться, как будто можно убежать от ветра.

Ольга шла и ловила странные детали: запах сырого камня, короткий треск веток, ровное шуршание снега под ботинком. Ей казалось, что она попала в фотографию из учебника географии — только фотография дышит и давит тишиной.

— Смотри, — сказал Элиас и показал на камень у тропы.

На камне была старая зарубка. Не свежая. Прямая, как метка.

— Это что? — спросил Роб.

— Старый маркер, — сказал Элиас. — Геодезия. Или «мы здесь были». Русские любили оставлять следы на камнях. Как будто камень должен помнить за них.

Ольга наклонилась, провела пальцем.

— Похоже на кириллицу.

Элиас пожал плечами.

— Может. А может, это просто установка в голове: вам нравится думать, что это «русское», значит, это ваше.

Роб сжал челюсть.

— Мы не говорим, что это наше.

— Пока, — сказал Элиас.

Он хотел сказать что-то ещё — резкое, привычное, — но вдруг замолчал. Посмотрел на Роба внимательнее, не на карту, не на телефон, а на лицо.

— Хотя… — сказал он медленно. — Ты не похож на тех, кто приезжает за историями.

Он недовольно хмыкнул, скорее на себя, чем на Роба.

— Ладно. Значит, я поспешил.

Ольга достала телефон, посмотрела координаты. Её пальцы автоматически вспомнили вторые координаты — те, что ушли Лаврентьеву. Она не смотрела туда, но знала: где-то параллельно ищут другие. И от этого казалось, что воздух стал плотнее.

Они вышли на небольшую открытую площадку, и первое, что ударило в глаза, — вода. Озеро Эклутна лежало внизу, зажатое меж склонов, будто его вырезали ножом из камня. Цвет воды был странный: не просто синий, а насыщенный, почти бирюзовый, с молочной мутью ледниковой муки. Этот цвет не успокаивал. Он напоминал о холоде, о том, что вода здесь — не для купания. По краям озера узкой полосой тянулся еловый лес, тёмно-зелёный, почти чёрный на фоне снега. А за ним вздымались Чугачские горы — массивные, с острыми пиками, царапающими небо. Вершины были покрыты снегом и льдом, и казалось, что они не стоят, а давят — на воду, на лес, на всё вокруг.

Роб остановился.

— Вот оно, — сказал он.

Ольга посмотрела на него: он говорил это не как турист, смотрящий на красивое озеро. Он говорил это как человек, который наконец дошёл до места.

Элиас достал из рюкзака термос.

— Перерыв пять минут.

Ольга взяла кружку обеими руками. Тепло обожгло ладони, потом губы. Хоть что-то поддавалось контролю.

И тут вдалеке раздался вой. Негромкий. Тянущийся, как нитка. Ольга замерла, Роб тоже.

— Это… что? — спросил Роб, и голос у него стал выше.

Элиас даже не обернулся.

— Будем надеяться, что волк, — сказал он спокойно.

Роб с Ольгой переглянулись. Они одновременно вспомнили Максима.

— Почему «надеяться»?

— Потому что волк — это честно, — ответил Элиас. — Волк не притворяется человеком.

Ольга смотрела на Роба и вдруг поняла, что это было сказано не про зверя.

Дальше они шли уже без разговоров. Координаты вели их в сторону небольшого склона у берега. Но на месте «точки» не было ничего — просто камень, снег и кусты, которые торчат из сугроба, как кости.

Роб растерялся.

— Это здесь, — сказал он, глядя в экран. — Прямо здесь.

— Но как он мог настолько точно запомнить расстояния? — Роб посмотрел на Ольгу. — GPS у него не было. Даже карт нормальных, наверное, тоже.

Ольга задумалась. Она уже об этом думала раньше, но не говорила вслух.

— Российско-американская компания вела картографические работы, — сказала она. — Это была не романтика, а бизнес. Они наносили на карты торговые пути, промысловые точки, опорные пункты. Если Иван работал на компанию — а он работал, иначе как бы он попал на Аляску, — то у него был доступ к картам. Может, он был помощником геодезиста. Или просто часто их видел. Люди тогда запоминали иначе. Без навигаторов. По ориентирам. По окружающим деталям.

— То есть он мог держать схему в голове?

— Мог. Треугольник из трёх точек — это просто. Линия островов — тоже. Он мог взять верёвку, рулетку, считать шаги. Посадить деревья так, чтобы пропорции совпали. Не идеально, но близко.

Роб кивнул. Ему хотелось в это верить.

Ольга сделала шаг в сторону, подняла взгляд на линию склона.

— Нам нужен ориентир, — сказала она. — Не точка. Озеро… и что-то рядом. Что-то, что Иван мог использовать как маяк.

Она вспомнила, как в Сарапуле они спорили о «короне», о «указателе». О том, что Иван пытался оставить сыну маршрут.

Они разошлись по склону. Роб двигался выше, проверяя каждую расселину в скале. Элиас шёл вдоль линии, где снег лежал тоньше — там, где мог быть старый