Берингов пролив - Алексей Соломатин

— Хочешь купить? — спросил Роб, будто шутил.

— Я не люблю покупать доказательства, что я была где-то, — сказала Ольга.

— А что ты любишь?

— Тишину. Когда она честная.

Роб усмехнулся.

— Ты сейчас в правильном месте.

Они прошли дальше, и вдруг Ольга увидела горы. Не «далёкие холмы». Не картинка. Настоящие, тяжёлые, тёмные, с белыми шрамами снега. Они стояли за городом так, будто город — случайная деталь, а горы — хозяева.

В Москве всё давит зданиями. Здесь давило разницей масштаба природного и человеческого.

Ольга остановилась, смотрела, пока не стало больно в глазах.

— Ты впервые здесь? — спросил Роб.

— Впервые, — сказала она.

Она не сказала, что горы напоминают ей Кавказ — не потому, что она там была, а потому, что в России горы всегда где-то «далеко». Как оправдание. «Не сейчас, не тут». А здесь они рядом, и от них не спрячешься.

— Мне кажется, — продолжила она тихо, — что если бы Сарапул вдруг вырос до размера страны… он был бы таким. С виду спокойным. А внутри — куча слоёв, которые никто не трогает.

Роб хотел возразить, но не смог. Он понял, что она говорит не о Сарапуле, а о себе.

В номере Ольга разложила на столе распечатки и телефон. Две системы координат — одна настоящая, другая смещённая, та, что ушла Лаврентьеву. Она открыла приложение с картой и свела два маркера вместе: настоящая точка горела зелёным, ложная — красным. Расстояние между ними:

8,4

8,4 километра по прямой. Через склоны, снег и камни — все двенадцать, может, пятнадцать часов работы вслепую.

Она прикинула: если Лаврентьев послал группу сразу после её вылета из Москвы, они уже там. Копают. Злятся. Понимают, что их обманули. Но понять — ещё не значит найти настоящую точку.

У неё было, может быть, два дня. Может, и меньше.

А если они найдут без неё — она станет помехой. От помех избавляются.

Когда Ольга постучалась в номер к Робу, он открыл ей дверь с кружкой кофе в руке. Ольга прошла в номер и села на край кровати.

— Завтра встреча с гидом, — сказал Роб. — Я нашёл его через знакомых здесь. Местный. Сказали — нормальный.

— Как его зовут?

— Элиас.

Ольга кивнула.

— Ты ему всё расскажешь?

Роб посмотрел на неё.

— А надо?

— Не знаю, — сказала Ольга честно. — Но если ты начнёшь юлить, местные это считывают быстрее, чем мы.

Роб усмехнулся.

— Ты говоришь «мы», а сама уже как будто из них.

Ольга не ответила. Потому что «мы» — это сейчас единственное, что у неё оставалось.

Утром они встретились с Элиасом у маленького магазина снаряжения. Не «туристического», а нормального — для людей, которые ходят в лес не ради приключений, а потому что так устроена жизнь.

Элиас стоял у пикапа и курил. Высокий, сухой, с лицом человека, который не верит ни чужим мечтам, ни чужим деньгам. Он посмотрел на Роба так, как смотрят на мужчину, который говорит «я знаю, что делаю», но держит в кармане чистые перчатки.

— Роберт Кансел? — спросил он.

— Да, — коротко ответил Роб.

— Элиас Акуграк, — сказал он и пожал руку.

Рукопожатие было короткое, крепкое.

Ольга назвала своё имя. Элиас кивнул ей чуть внимательнее. Это заметил Роб и сразу почувствовал раздражение: его опять воспринимают не как главного.

— Куда едем? — спросил Элиас.

Роб достал телефон, открыл карту.

— Район Эклутны. Озеро.

Элиас усмехнулся.

— Озеро. Хорошо. А зачем?

— Это… — Роб запнулся, словно сам впервые услышал, как это звучит вслух. — Семейная история.

— Нет, — сказал Элиас спокойно. — Это не ответ.

Роб напрягся.

— Мы ищем место, связанное с русскими приисками. Девятнадцатый век.

Элиас кивнул.

— Уже ближе. — Он сделал паузу и посмотрел внимательно на Роба. — Возможно, я знаю, что вы ищете.

Он бросил окурок в банку, захлопнул крышку.

— Слушайте внимательно, — сказал он, не повышая голос. — Здесь каждый второй приезжает «по семейной истории». И каждый третий думает, что, если он знает что-то, то земля обязана ему отдать то, что он хочет.

Ольга смотрела на Элиаса и думала, что он говорит так же, как Максим в Сарапуле: ровно, без украшений, с этим спокойным «я видел хуже». И от этого было неуютно, потому что Максим был «свой», а Элиас — нет.

— Чья это земля? — продолжил Элиас. — Кто здесь хозяин?

Роб открыл рот, но Ольга его опередила:

— Мы не знаем. Мы гости.

Элиас посмотрел на неё, будто проверял.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда едем.

По дороге он почти не рассказывал про «красоты». Он говорил про другое. Про то, как русские и американцы приходили сюда со своими словами: «компания», «цивилизация», «развитие». И как местные каждый раз оставались «местными». Для кого-то как данность, для кого-то преграда.

— Русские строили церкви, — говорил Элиас. — Американцы строили дороги. А местные строили себе могилы.

Роб молчал. Ему хотелось спорить. Хотелось сказать, что он не «они», что он не приехал грабить. Но он слышал в себе другое: желание оправдаться. А оправдание — это тоже форма власти. Оправдываются, чтобы остаться хорошим.

Дорога петляла вдоль предгорий Чугачских гор, и с каждым поворотом пейзаж менялся, как слайды в проекторе. Слева вздымались склоны, покрытые сизыми елями. Деревья здесь росли не плотной стеной, а разрежённо, с пробелами, будто лес специально оставлял место для ветра и снега. Справа, за узкой полосой кустарника, проглядывала вода — холодная, серо-синяя, с молочным отливом ледниковой взвеси. Вдалеке, на фоне неба, стояли вершины: острые, как зубья пилы, с белыми шапками снега, которые не таяли даже сейчас, в относительном тепле. Роб смотрел в окно и видел не красоту — он видел масштаб. Масштаб, который делал его маленьким.

Горы подступали ближе. Лес был другой: выше, плотнее, будто деревья тут умеют стоять как стена.

— Это всё напоминает мне Россию, — сказала Ольга и сама удивилась.

Роб повернулся к ней.

— В каком смысле?

— В честном, — сказала она. — У нас тоже есть места, где ты понимаешь: человек тут — не центр. Просто у нас эти места далеко. А тут… они рядом. И город