Берингов пролив - Алексей Соломатин

— Элиас с нами? — спросил Роб, хотя уже знал ответ.

Ольга застегнула куртку — быстро, нервно.

— Нет.

— Почему?

Она посмотрела на него в упор.

— Потому что он не идиот, Роб. Он вчера сказал по рации одно слово. Я не поняла, а потом он перевёл: «чужие». И всё. Дальше он сделал своё дело. Нашёл вход. А лезть внутрь — это уже не работа. Это глупость.

Роб выругался тихо, на английском.

— Он нас бросает?

— Он нас спасает, — отрезала Ольга.

Дорога до тропы заняла меньше часа, но ощущалась как переезд в другую жизнь. Они шли быстро, почти не разговаривали. Снег под ногами был уже не чистый белый — он серел там, где ветер гонял песок и мелкий лёд. Воздух пах камнем. Камень здесь был главным.

Роб тащил рюкзак, фонарь, верёвку и ломик — купленный вчера в магазине «для людей, которые ходят в лес не ради приключений». Ольга несла аптечку, пакеты, чехол с бумагами. Её рука всё время машинально проверяла внутренний карман. Там, ближе к телу, лежал сложенный лист — распечатка координат. Настоящих и ложных. Две реальности, и обе могли убить.

У входа в штольню всё выглядело так же, как вчера: доски, чёрная щель, ржавое железо. Только снег вокруг был другой — чуть более примятый, будто кто-то здесь был ночью, и ветер не успел замести следы.

Роб это увидел и напрягся.

— Ты видишь? — спросил он шёпотом.

Ольга присела, провела пальцем по снегу.

— Вижу.

— Это наши?

Она подняла глаза.

— Ты хочешь, чтобы я тебя успокоила?

Роб сжал ремень рюкзака так, что пальцы побелели.

— Я хочу понять.

— Тогда запомни: если кто-то хочет тебя найти, он найдёт, — сказала Ольга. — Вопрос только — когда и в каком настроении.

Роб включил фонарь. Свет ударил внутрь, выхватил мокрый блеск камня, тёмные пятна, старую древесину. Запах был тяжёлый: сырость, железо, гниль — но не от жизни, а от времени.

Ольга первой пролезла внутрь, и это его задело. Он снова почувствовал, что он здесь не главный, что его американская уверенность опять бесполезна. Но спорить было не о чем: в узкой щели лидерство ничего не значит.

Штольня начиналась как горло. Камень сжимался, давил плечи. Потом ход расширялся, и можно было идти почти в полный рост. Под ногами — мелкий щебень, мокрая земля, какие-то гнилые доски. По стенам — чёрные следы копоти, будто здесь когда-то жгли свечи или лампы, и дым въелся в породу.

— Смотри, — сказал Роб и посветил на стену.

Ржавый инструмент. Клин, кусок цепи, лопата с обломанной ручкой. Всё оставлено так, будто люди ушли на минуту и не вернулись. Это был не музей. Это была чужая работа, которую бросили без объяснений.

Ольга провела фонарём выше. Старые балки, крепь — дерево потемнело, но держалось.

— Держится, — пробормотала она. — Что тогда, что и сейчас. Всё на «честном слове» и привычке.

Роб хотел улыбнуться, но не смог.

Они шли глубже, и тишина становилась плотнее. Снаружи хотя бы был ветер. Здесь — только капли. Редкие, тяжёлые. Каждая — как чужой шаг.

— Ты слышишь? — Роб остановился.

Ольга тоже замерла. Прислушалась.

— Вода, — сказала она.

— Нет. Там… — он показал фонарём вперёд. — Как будто…

Ольга подняла ладонь, жестом приказала молчать. Несколько секунд они стояли в темноте, и Роб вдруг понял, что слушает не штольню. Он слушает себя. Как быстро дышит. Как стучит кровь.

— Идём, — сказала Ольга.

Дальше ход раздваивался. Левый уходил вниз, в более мокрую часть. Правый — чуть выше, суше.

— По логике — туда, — сказал он, кивнув направо. — Где суше, там лучше сохранится то, что оставляешь.

Ольга посмотрела на него.

— Ты сейчас звучишь как Иван, — сказала она тихо.

Роб вздрогнул.

— Спасибо, — ответил он, хотя это не было благодарностью.

Они пошли направо. В одном месте потолок был низкий, и Роб задел его рюкзаком. С потолка посыпалась мелкая крошка. Роб замер.

— Тише, — прошептала Ольга.

— Я и так…

— Ты не «и так». Ты как слон, — отрезала она. — Слушай камень.

Роб хотел огрызнуться, но промолчал. Он уже понял: Ольга боится не меньше его. Просто её страх работает, а его — мешает.

Через несколько метров в стене появилась ниша. Не естественная трещина — ровная, будто вырубленная. Перед ней лежал камень, слишком «аккуратный» для случайности: плоский, как крышка.

Ольга посветила.

— Вот, — сказала она.

Роб присел, провёл пальцами по краям. Камень был вмёрзший, но чуть шевелился.

— Помоги, — сказал он.

Ольга поставила рюкзак. Вытащила из него небольшую металлическую кирку. Они работали молча. Металл скрипел по камню, звук резал по нервам. Роб всё время оглядывался назад, как будто из темноты вот-вот появится человек с фонарём и спокойным голосом.

Камень поддался не сразу. Потом щёлкнул — сухо, как кость. И отъехал на несколько сантиметров.

Из ниши пахнуло сухим, старым деревом.

Ольга посветила внутрь, и свет упёрся в ящик. Небольшой, прямоугольный. Дерево потемневшее, но не развалившееся. На крышке — ржавый замок без ключа.

Роб смотрел на это и чувствовал странную пустоту. Он думал, что в этот момент будет что-то вроде триумфа. Сердце, радость, дрожь. А было только: «ну вот».

Ольга первой коснулась ящика.

— Тяжёлый, — сказала она.

— Не трогай, — автоматически вырвалось у Роба. — Вдруг…

— Вдруг что? — она посмотрела на него.

Роб сжал губы. Он боялся не содержимого. Он боялся, что они сейчас пересекают черту, за которой уже нет «мы просто ищем правду».

Ольга поддела замок киркой. Металл треснул, ржавчина осыпалась.

Крышка поднялась.

Внутри лежали завёрнутые в промасленную ткань свёртки. Ольга развернула первый — и на ладонь упали несколько маленьких грубых самородков золота. Неровные, тёплые от её пальцев, но по сути — ледяные. Жёлтые.

Роб взял один в руку. Тяжесть была неправдоподобной для такого размера.

— Вот и всё, — сказал он глухо.

— Не всё, — Ольга уже тянула следующий свёрток.

Там были ещё. Не «несметное богатство». Но достаточно, чтобы человек забыл про мораль за одну минуту.

А под ними — бумаги. Пакет, обёрнутый в толстую ткань и перевязанный промасленным шпагатом. Ольга развязала быстро, нетерпеливо.

Роб ожидал письма.