Соленга - Юрий Петрович Азаров

«Диалектик, — думал я, читая парфеновское письмо, — что же дальше?»

И дальше Парфенов писал очень правильно и интересно: «Я теперь-то понял и осознал, насколько нужен школе Сухомлинский, а ведь было время, когда он меня раздражал многословием, дидактизмом и, извините меня, излишним сюсюканьем. Сухомлинский создал целостную систему, но ожить она сможет, если наполнится находками других талантливых педагогов: Терского, Сороки-Россинского, Шаталова, Никитина, Дьяченко, Новикова, Щетинина, Шевченко, Ильина, Волкова — сколько их! Где они сейчас? Что с ними?

Я слежу за печатью и диву даюсь: в одном издании о Шаталове пишут как о первооткрывателе, а в другом обвиняют в ошибках. А недавно нам на курсах о нем такое рассказали: и что он методический экстремист, и что не признает министерство, и программу не признает, и что пожилых учителей оскорбляет, и (даже стыдно об этом говорить) деньгу зашибает репетиторством. И не поверить было нельзя: авторитетный человек говорил с трибуны».

«Эх, Парфеныч, — и тут тебя вроде бы как в заблуждение ввели», — подумал было я, но уже в следующих строчках его письма прочел совсем иное:

«Не поверил я в эти рассказы. Как же так, спрашиваю, «Правда» о нем писала, и «Коммунист» о нем писал, а вы такое говорите. На чем основан ваш вымысел? Так и сказал ему, и меня поддержали в зале. Я, конечно, расстроился, стал думать: что же это такое делается? Куда мы придем, если самое лучшее, что есть у нас, будем втаптывать в грязь?

Я встречался с Шаталовым — слушал его четыре часа подряд как завороженный. Он действительно предлагает интересные методы и приемы. Конечно, тактичности в нем маловато. Один старый учитель стал ему возражать, а Шаталов ему прямо: «Я бы вас ни дня не держал в школе, вы элементарных вещей не понимаете». В зале запротестовали: дескать, нельзя так со старым учителем. А я встал и напомнил всем, как обошелся со старыми учителями Ушинский, когда пришел в Смольный институт: «Выкинуть весь этот старый хлам!» — так он о безграмотных учителях сказал. И я, представьте себе, разделяю точку зрения и Ушинского и Шаталова. И сам всегда так поступал, как вы знаете».

Как только я дошел до этих строк, так меня всего и стало передергивать, я вчитывался в каждое слово и не мог проникнуть в их смысл: что же он; не понимает ничего или прикидывается да старается замазать существо нашего давнего спора? А он писал: «Может, вы меня осуждаете, но мы с коллективом по отношению к вам поступили правильно. По-макаренковски. Я долго не соглашался, но коллектив настоял тогда, и я не мог не пойти ему навстречу. Да с вами-то куда ни шло. А вот потом у меня были случаи. Приехал к нам из Москвы словесник: талантлив как черт. С ребятами стихи писал, маленькие трагедии Пушкина на сцене поставил, ну а главное — методику такую разработал, что о нем писать стали. Но повел себя по отношению к коллективу неправильно: на любое замечание крик: «Отстаньте от меня! Вы ничего не понимаете!» Я ему говорю: «Анатолий Петрович, вы прислушайтесь к мнению коллектива», а он мне: «При чем здесь коллектив, речь идет о специальных психологических знаниях!» — как хлопнет дверью, так штукатурка и полетела на пол.

Но это еще ничего. Скверное пошло, когда на него жалобы стали поступать: выпившим стал на уроки приходить.

Фаик Самедович его дважды предупреждал, не помогло.

Предложили мы ему уйти. И с ним-то еще ничего, а вот с Радиным, физиком, было похуже. Тоже талантлив до бесконечности. Этот и не кутил, и не пил, и других пороков не имел, а придумал такое, отчего нам здорово в районе досталось.

Стал он с детьми заниматься йогой, каратэ и китайской философией.

«Не наша идеология!» — говорили мы ему, — а он нам журналы разные сует, где про пользу этой йоги и каратэ написано. Дело дошло до того, что дети голодать стали — три дня травой питались, — родители жалобу написали.

Мы трижды выносили решение о запрете этих занятий с детьми, а он тайно стал. Три месяца продолжалась война с Радиным. Комсомол, общественность подключили. Ребята на пленку записали его проповеди. Комиссия приезжала. Расследовали все до конца. Жалко мне было Радина — такой физик! И свихнулся. Все ссылался на необходимость развития творческого воображения, пытался какими-то чудодейственными способами соединить науку и нравственность, все время проводил разницу между внешней целесообразностью и истинным саморазвитием личности или, как он говорил, трансцедентным озарением, способным произвести в человеке духовную революцию. Я три ночи с ним спорил. «Как же так, — говорю ему. — Вы физик и скатились в поповщину?»

А он мне и говорит: «Теория относительности и теория сверхзвуковых скоростей, голография, кибернетика, лазеры — это тоже поповщина? Надо различать поповщину и культурно-историческое значение науки, нравственности как культуры». — «При чем здесь это? — говорю я ему. — Вы же стали на путь сектантства. Голоданием увлекли ребят».

«Я учу детей самоиспытанию, — говорит он. — Голодание так же полезно, как и еда. И нравственная польза от голодания великая — человек приучается к самоограничению, а это самый могучий фактор нравственности».

«Ладно, — сказал я ему. — Давайте так с вами поступим: я вам разрешаю использовать методику Шаталова и других ваших любимых методистов, только оставьте йогу и восточную философию».

А он мне отвечает: «Не могу. Нет отдельной от нравственности науки. Все надо в системе делать — самовоспитание на основе развития в себе духовных начал и на этом фундаменте построение коллективности — вот моя главная педагогическая цель».

Должен вам сказать, что Радин, как и вы, занимался «трудными» подростками и много работал с бывшими уголовниками. Помните: был у нас в вечерней школе ученик Скирка. Так вот, Радин вместе с ним создал штаб по профилактике правонарушений. И этот штаб, комиссия вынесла решение, закрыли. Правда, вмешалась потом милиция, и штаб открыли, но Радина уже не было в нашем поселке, уехал поступать в аспирантуру… Вот такие наши дела. А Скирка работает у меня завхозом, детишки его — двое — техникум закончили, а старший в институте уже учится…

А знаете, кто будет у нас завучем? Барашкин Анатолий Дмитриевич. Помните, крепыш был такой…»

Эта последняя весточка меня растрогала: вспомнил Барашкина.

Хорошо было думать о Барашкине: ужасно похож он на Ваню Золотых — такой же добрый и такой же беззащитный.

И неотступно грызла мысль: