Соленга - Юрий Петрович Азаров

класс, десятый теперь, оставит по себе иную память: не только березки вокруг школы, но и нечто большое. Мы оставим силу, энергию, духовность. Мы начнем жизнь великих испытаний, потому что в каждом живет и Леонардо и Сцевола, и Пушкин и Лобачевский, одним словом, и поэт, и художник, и великий работник.

И решения: расширить секцию бокса, которую я вел, охватить всех ребятишек класса. Мои меркурии станут моими помощниками: они уже набирают секции из пятых и шестых классов. И за мной, отбою нет, бегают малыши на переменах;

— Скажите Золотых, чтобы меня записали. — Это восьмиклассник Барашкин говорит.

— А почему же тебя не записывают?

— А у меня две двойки, и я их исправлю.

— Хорошо, скажу, чтобы тебя записали. Приходи утром.

Утром — это в семь часов, до начала занятий — час вольных упражнений, а для малышей разучивание ударов, движений: шаг влево, шаг вправо, прямой справа, прямой слева, хук справа, хук слева…

И Ваня Золотых, вижу, ставит плечо Барашкину:

— Так, посвободнее, голову ниже, ноги устойчивее, носочек чуть вовнутрь…

Смотрю, у Барашкина радость в глазах, и сбитая фигурка приобретает ту спортивность формы, которая через некоторое время устоится, как устоялась у моих старшеклассников. Слышу, Ваня Золотых тренирует группу:

— Так, плечи расправили, пошли на пятках. Теперь на носках! На вогнутых ступнях! Теперь на внешних! Так, не отставать! Перешли на гусиный шаг… — и пот в три ручья у ребятишек, кто-то сбивается и еле волочит ноги.

Подхожу к Ване:

— Не торопи. Устали. Переходи на другое упражнение. Пусть в радость им будет разминка. Посмотри на Барашкина — совсем дошел.

И Коля Лекарев тренирует другую группу, тех, кто постарше: он совсем неподражаем, интуитивно точен в движениях. Разминка уже позади, и он работает с ребятами в паре:

— Бокс! Прекрасно, правой, правой! А ты старайся сблизиться, у тебя же руки короткие, а ты уходишь от ближнего боя. Так, хорошо! — Он повторяет меня, но и свое вносит. Недаром над книжками о боксе сидит.

А потом душ, душа, собственно, нет, есть кран и кусок шланга, под которым парами располагаются ребята, друг другу помогают, чтобы поменьше воды шло на пол, и растираются крохотными полотенцами, и совсем спокойно, будто прислушиваясь к гулу своего тела, отдыхают на скамеечках.

А вечером тоже тренировка, а после тренировки Уроки Красоты: живопись, музыка, поэзия. Сегодня Врубель и «Демон» Лермонтова.

И Ваня Золотых пояснит, пересказав вычитанное, что Демон — это символ мятущейся души человеческой, что демон — это не черт, что черт в переводе с греческого означает просто рогатый, дьявол — клеветник, а демон — символ духа, ищущего смысл жизни, что врубелевский демон, как и лермонтовский — это стремление найти в ничтожном мире применение своим силам. И на экране возникает пророк — иллюстрация Врубеля к стихотворению Пушкина, и шестикрылый серафим, и богатырь, и Пан, и, наконец, мужественно могучая фигура Демона. И мы начинаем вместе искать, думать, а Ваня вдруг обратит внимание на то, что и серафим, и Демон, и пророк, и даже Пан в чем-то схожи друг с другом.

— Краски и манера одна и та же, — скажет Коля Лекарев.

— Они как-то посажены одинаково, — заметит Присмотров. — Посмотрите, лица у Пана и Демона разные, а вот сидят они одинаково, и движение рук одно и то же.

— Если серафим и пророк похожи — это понятно, — скажет Алла, — но они в чем-то очень близки к Демону, и не красками близки, а какой-то безумной отрешенностью, а лицо Демона, поверженного даже, похоже на лицо девушки в картине «Сирень»…

— Да, да — это не случайность, наверное, — увлекаюсь я. — У Врубеля душа любящая. Есть, наверное, внешний демонизм, карикатурный, демонизм наигранный, как у Грушницкого, к такому демонизму стремятся многие, он внешне привлекателен, создает новую позу, новую легенду о себе, прикрывает пустоту души. А у Врубеля, как и у Лермонтова, — отчаяние ума и сердца, постигших пустоту никчемных желаний, мелких страстишек. Наверное, и чисто физическое ощущение мира у тяжело больного художника сказалось на творчестве.

И о любящей душе Врубеля расскажет Анечка, зачитав отрывки из писем художника своей жене: «Милая, моя бесценная Надечек. Фиалка моя, роза моя Ширазская… я раб твой, все, что подумаешь только, сделаю. Только одним не мучь меня: разлукой, я не способен и несколько часов провести в разлуке с тобой…»

— Вот ключ к пониманию врубелевского Демона, — неожиданно говорю я, — любовь, которая чужда сварливой злобности. В глазах его героев мольба и тоска, стремление постичь непостижимое. Это и есть человеческая сверхзадача, потому и глядят так отрешенно обращенные в невидимую даль глаза пророков, демонов, серафимов. И девиз художника — истина в красоте, красоте творческого взлета человека, в видении этого непреходящего совершенства мира. Искусство — всегда открытие новой духовности, всегда процесс, всегда совершеннее той жизни, какая уже известна человеку.

— Значит, все же искусство прекраснее самой жизни? — ловит меня на слове Алла Дочерняева.

— Искусство — это и есть самая великая жизнь. Оно не слепок и не копия действительности, не полезный рассказ об устройстве жизни, хотя и этого всего не исключает. Но и сила искусства в том, что оно открывает новые законы красоты, новую творческую силу в человеке, новое нравственное вдохновение…

Я говорю эти совсем взрослые слова, а сам думаю, чего это принесло сегодня этого восьмиклассника? Чего это он решил приобщиться к нашим делам? Да пусть сидит, пусть дышит новым воздухом, пусть мое вдохновение рассасывается по школе.

А завтра мои меркурии и грации пойдут в младшие классы рассказывать о живописи и поэзии, а потом мы решимся разбить школу на два соревнующихся лагеря: во главе одного — наш десятый, а во главе другого — девятый, и мы будем готовиться к большому празднику, спортивному, трудовому, искусствоведческому. И развернется, на мой взгляд, та истинная человеческая активность, где забота о другом человеке и радость творчества станут на первое место.

И все это поворачивается непривычным для соленгинцев способом. Новый характер общения (непременно докопаться до самых глубин не только своего «я», но и той жизни, какая взрастила это «я»), совершенно иной, ранее неведомый взгляд на искусство (искусство — прекраснее самой жизни? Чушь собачья, такого не бывает, это просто элементарные истины, куда он гнет?!), новое отношение к телу своему (где это слыхано, чтобы часами собой заниматься!) — все это я стал называть воспитанием. А в нем главное — испробовать себя до конца и во всем, бесконечные попытки изменить свою жизнь самим собой, внести в намеченный школой и семьей