Соленга - Юрий Петрович Азаров

— Что это за планы, черт бы вас побрал! Я вам доверял, как самому себе. А вы черт знает что развели тут! Это же очковтирательство сплошное. Нет, Парфенов, избаловали мы тебя. Захвалили…

Парфенов метался по школе, выискивая, чем бы удивить Нечаева, что бы ему вытащить такое, чтобы душу его рассвирепевшую смягчить.

И в самый пик нечаевского буйства заглянула в кабинет тоненькая Сонечка, чтобы хотя бы взглядом успокоить Парфенова, но Парфенова в кабинете не было, а был Нечаев, который обомлел, увидя прекрасную Сонечку. Он не встал, а вышвырнулся из кресла, подбежал этаким ловким Дон-Жуаном, вовлек Сонечку в кабинет, за стол усадил. И это все на глазах всей учительской компании, трепещущей и ожидающей полного разгрома, а потом и новых комиссий, новых потрясений.

Тоненькая Сонечка, впрочем, у нее только талия и шея были тоненькими, а все остальное было налито ртутной тяжестью, теплом и упругостью переполнено, и вся эта теплая упругость в меткий нечаевский глаз бросилась, отчего ярость его растворилась и исчезла. А Сонечку злость взяла, засмеялась она нервным смехом, выпорхнула вдруг ее душа, застывшая было здесь от горя да обруганная этими Марьями Ивановнами, да положительностью Парфенова придавленная, выскочила наружу та Сонечка, какой она в юности была, когда звонкий смех ее раздавался в родительском доме, когда родители все живы были…

— Я к вам на урок пойду. Непременно. Сегодня же пойду на урок… — лепетал Нечаев, не сводя глаз с тонкой Сонечкиной фигуры.

— А у меня нет сегодня урока, — смеялась Сонечка, увидев действие своих чар. — У меня завтра урок будет. И то в девятом классе, там неинтересная тема…

— Я завтра пойду. Где Парфенов? Парфенова ко мне.

Парфенов прибежал, робко вытянулся:

— Слушаю вас, Павел Алексеевич.

— Завтра вдвоем на урок пойдем к Софье Николаевне, а сегодня обеспечьте мне после уроков все планы Софьи Николаевны, я хочу побеседовать с ней.

А вечером случилась беда. Весь коллектив на месте, а нет одной Софьи Николаевны. Конечно же, время нерабочее. Но и как сказать: не так часто приезжает товарищ Нечаев. Раз в год приезжает, а может быть, еще реже. Поэтому рабочим считается то время, пока сам Нечаев работает. Пока сидит он в школе, хоть до двух, а хоть до трех ночи, — все на месте должны быть, такой порядок был заведен самим Нечаевым, который всегда любил повторять:

— Учитель тот, кого хоть в два, а хоть в три разбуди и скажи, что урок в пятом классе по любой теме, и он тут же на высшем уровне сможет дать самый сложный урок…

А тут беда такая, не то чтобы урок, а с огнем не найти учительницу. Все на месте, а Софьи Николаевны нет.

Кинулись снова все в разные стороны. По квартирам стали бегать, в лес и в поле побежали. Нашли-таки Софью Николаевну.

— Вы что же, издеваетесь над нами! — вскрикнула Марья Ивановна, увидев, как юная женщина цветочек к цветочку складывает и любуется ими.

— Ну, это уж совсем издевательство, — это Зинаида Ивановна сказала.

— Что случилось? — улыбнулась Софья Николаевна.

— Вас ищут вот уже целых два часа!

— А зачем? Разве рабочее время не закончилось?

— При чем здесь рабочее время?

— Ну вот что, никуда я не пойду сегодня, — это уже сурово сказала Софья Николаевна.

Поняла, оценила ситуацию Марья Ивановна, сказала, унижаясь:

— Пожалей меня, Софья Николаевна. На больничном я сейчас, а вот все равно с коллективом мечусь. Помоги нам. Просим от всей партийной организации…

Согласилась Сонечка. Отправилась в школу.

О чем уж Нечаев беседовал с Сонечкой, никому не известно, только стал Нечаев после той беседы совсем неузнаваемым, весь подобрел лицом и Парфенову сказал:

— Не унывай, Миша! Все хорошо будет!

А после урока Сонечкиного еще веселей стал смотреть Нечаев и даже приказ заготовить велел самому Парфенову, где особо отметит Сонечку, и добросовестность Марьи Ивановны, и Зинаиду Ивановну похвалит. Уехал Нечаев, сказав Парфенову, что для Софьи Николаевны найдет он место в методическом кабинете, что через два-три месяца отдаст приказ на ее перевод. Замутилось сначала в голове у Парфенова, но ничего он не ответил большому начальству, так как обязан ему был всей своей положительностью. А на следующий день состоялся у него разговор с Сонечкой, которая открылась ему сама и просила не отпускать ее на методическую работу.

— Мне ничего от вас не надо. Надо только видеть нас, слышать ваш голос, дышать рядом с вами.

— Так л-л-лучше будет, — сказал Парфенов. — Вам л-л-лучше будет. Мне л-лучше бу-у-дет. — И этот последний звук разорванных кусочков парфеновской души прогудел, как печное завывание в мартовскую ночь, отчего погасло все в Сонечкиных глазах и упругая переполненность сникла.

И Сонечка уехала, и все говорили ей перед отъездом:

— Что это нас покидаете? Не ко двору мы пришлись?

— Конечно, ближе к центру все стремятся.

— Приезжайте к нам, — улыбался своим невыспавшимся лицом Парфенов.

И Сонечка смеялась, и плакала Сонечка, и с положительностью парфеновской прощалась, и с Марьей Ивановной прощалась, со всеми прощалась, и с прежней собой прощалась.

А когда агашка ушла с Сонечкой и скрылась совсем, Парфенов затреуголился пуще прежнего и уже отдавал свои команды учителям:

— Надо все планирование пересмотреть. Качество работы поднять. И не забыть штакетником обнести географическую площадку. Подумайте, как это лучше сделать…

— Обязательно подумаем, — отвечал Фаик, тайно наслаждаясь мучениями своего патрона.

И Парфенов шел широким шагом вроде бы как в сельсовет, а вся его положительность плакала и кричала, точно вышла из своей оболочки. И ни в какой он сельсовет не пошел, а дал волю своим слезам на берегу быстрой речушки Ваги и плакал там до тех пор, пока не увидел движущуюся с сумками Завьялову.

Нет, Парфенов был абсолютно положительной личностью, которой чужды человеческие слабости. И в этой положительности таилась огромная созидательная сила, которую мы все, и я в том числе, любили тогда.

15

Не торопись, читатель, к выводам, к ясности, не торопись. У тебя, должно быть, уже сложилось мнение, будто лирический герой, назвавшись таковым, морочит тебе голову, так привыкшую пусть к текстовой, а пусть к подтекстовой однозначности.

Покаюсь: действительно, морочу.

Но морочу не по умыслу, а из страха быть неправильно понятым. И чтоб не было неясности, откроюсь начисто: кроме самой нежной любви и жалости, нет у меня ничего ни к Парфенову, ни к уголовнику Саше, ни к Фаику, ни к Завьяловой, ни к Сердельникову, ни к Марье Ивановне.