Соленга - Юрий Петрович Азаров

И все-таки у каждого своя линия самовыражения. Так Алла и не увлеклась Уроками Совершенства. Она на этих уроках чувствовала себя изгойкой. Последней по статусу. Стыдилась своего тела. Была угнетена. И когда эта угнетенность стала переноситься на другие дела, она это поняла и, настрадавшись, решительно отказалась от занятий.

Но зато она сделала успехи в Уроках Добра. Алла занималась с вечерниками. Помогала отстающим. Среди ее учеников был Скирка. Скирка до беспамятства влюбился в Аллу. И Алла не отвергла его любви. Она просила не торопить ее. Она просила ждать. И Скирка ждал.

В Соленге шла еще одна моя весна.

14

Сказать, что Парфенов стал пробивать мое увольнение, потому что ревновал и завидовал, — этого я никак не могу. Хотя такого рода намеки и будут поданы мне разными людьми. Этими намеками я сыт по горло и теперь. И теперь, как и тогда, убежден, что мне, то есть моему положению, не в чем завидовать. Я, конечно же, ни за что не поменялся бы ни с кем местами, даже с теми, у кого изобильно-благополучно и счастливо складывалась жизнь. Я знал, что мое рождение еще впереди, а все остальное лишь предтеча, своего рода увертюра будущей счастливости. Как и всякий смертный, а следовательно, и слабый человек, я порой терялся, гневил судьбу, достигал тех глубин отчаяния, где ничего, кроме смертной заурядности, не было. Но как только я ощущал сырой подвально-морговый дух этих глубин, так, закрыв глаза, отшатывался назад, чтобы куда угодно кинуться без оглядки, чтобы только вырваться. Я замечал и тогда, и теперь иногда, что со стороны смотрюсь недоступно счастливым. Казалось, совершенно захлебывающимся от счастья, поэтому и щедрость была, что и сделало из меня в какой-то мере удачливого педагогического работника.

Я был щедр в оценках: и Парфенов для меня был гением, и Фаик полон достоинств, и Раиса Ивановна неподражаемо всемогуща в знании педагогических основ, и Марья Ивановна несказанно добра, хотя ее доброта и прикрыта некоторой грубостью, и дети очень скоро стали для меня совсем гениальными. Чтобы рассмотреть это хорошее, надо было лишь приблизиться к человеку.

Именно такое сближение состоялось у меня с Парфеновым. Я, собственно, и теперь не могу найти в нем ни одного изъяна крупного. Мне казалось, что и он, Парфенов, видит и ценит если не мои добродетели, то хотя бы те потенциальные возможности, которые могут потом произрасти в достоинства. Конечно же, Парфенов видел и мои преимущества. Но мне казалось, что он обладает такой же, а может, еще большей способностью щедро дарить, а следовательно, не способен ревновать и культивировать в себе злобные начатки зависти.

Нет, я начисто отбросил ревность и зависть Парфенова, потому что он для меня был и остается абсолютной положительностью, правда, положительностью образца тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года.

Тогда почему же он уступил (и кому?!) и стал пробивать мое увольнение? Есть у меня одна нелепая догадка о том, что личность порой до такой степени становится альтруистичной, что теряет в этом альтруизме собственную положительность. Парфенов, будучи крайне самостоятельным, никогда не поступал вопреки коллективным мнениям, точнее, всегда свое решение (не мелочное какое-нибудь, а заглавное) старался прокрутить через машину коллективной силы. В нем была особая положительность, которая как бы и не затрагивала основных человеческих пластов.

Я мучительно и даже с завистью всматривался в его идеальную суть. Мне казалось, что я никогда не достигну тех нравственных вершин, каких достиг Парфенов. Я постоянно ловил себя на том, что как личность живу преимущественно для себя, а Парфенов — только для всех, для более высоких целей. Многие испытания, я это знал, прошел парфеновский дух и выдержал с честью даже самые тяжкие. Одно из этих испытаний меня ошеломило, и я стал глядеть на Парфенова как на совершенный человеческий идеал.

Это случилось лет за семь до моего приезда в Соленгу, когда, возвратившись с войны, Парфенов стал директорствовать в поселке. Вот тогда-то в его стужную школу, еще старую и неустроенную, прислали молоденькую Сонечку, а с полным именем Софью Николаевну. Сонечка была так хрупка и так нежна, что ветер соленгинский едва не сшибал ее в кривых улочках. Взял Парфенов ее узелок и книги, перетянутые веревочкой, и пошел широким шагом по завьюженной тропе из снежных комьев, а Сонечка идет за ним, двумя ручками придерживает остатки женского тепла в груди, чтобы не вылетели они в эту стужную ночь. И будто проснулся Парфенов, не узнал самого себя: и комнату разыскал, и за дровишками сбегал, и печку растопил, затеплилось у него в душе, когда он встретился взглядом с Сонечкой.

А Сонечка дрожала от озноба неясного: эта ласковость директора тоже ее напугала.

— Ешьте грибочки! — улыбался Парфенов. — Парное молочко пейте. И укройте ноги поплотнее. Сейчас я за одеялом сбегаю… Вот еще одно одеяло. Пусть оно у вас останется. Ах, какие книги у вас… А вот такой же сборник я всю войну с собой пронес, и даже пулей он у меня прострелен был, люблю Тютчева я… Согрелись? Еще молока горячего. Я чурочек подложу в печку, чтобы наутро теплее вставать было. — И в голосе Парфенова Сонечке слышались добрые отцовские нотки, отчего жалость по комнате шла, как то тепло от чурочек в печке.

Электричества в комнате не было, и печка была открыта, и оттуда вырывался вместе с теплом красный всполох, и от него задувалась свечка, такая же хрупкая и тоненькая, как сама Сонечка, и колеблющийся ее светлячок вот-вот должен был сорваться с той ниточки и выпорхнуть в форточку, которую открыл Парфенов, потому что с теплом стал струиться и сизый дым. И свечка перестала колыхаться, засветилась ровным желтым покоем. Парфенов улыбнулся как мальчишка и сказал: «Вот и все». И ушел, чтобы вогнать остатки своей души в оболочку, которую он, как галоши, оставил за дверью.

А Сонечке стало жалко, что ее оставил Парфенов одну, и радостно было, и она еще теплее укрылась одеялом и, не гася свечку, уснула в покое, чтобы завтра начать трудовую жизнь, чтобы Парфенова встретить и поблагодарить.

Ее смутило, как ее встретил Парфенов, отстраненно несколько, точно и не было вчерашней свечечки и не было арфового звучания в его голосе. Парфенов сейчас действительно был невыспавшимся: всю ночь думал о Сонечке, так запала ему в душу ее выстраданная боль.

И теперь он говорил чужим голосом:

— Товарищу новому надо помочь. Введите ее в курс дела, Фаик Самедович, и вы, Раиса Ивановна, помогите классом овладеть новому товарищу…