Соленга - Юрий Петрович Азаров

Но как ни скрывал Парфенов своей тайной привязанности, как ни прятал ее в те остатки души, которые он пораспихивал в невидимые сумочки и саквояжики, а все равно в коллективе всё заметили. Глаза Парфенова выдавали, и голос выдавал: при встрече с Сонечкой особый свет вспыхивал на лице Парфенова, и такой же отблеск тут же появлялся на Сонечкиных щеках, и глаза ее еще больше голубели, и лоб чище становился, и губы яркостью алели, — как тут скрыть это их общее электрическое свечение!

И пошли тогда в адрес Сонечки такие укоры-шпильки, которые не только в Сонечку попадали, но и впивались в Парфенова…

— А мы не такие, ваше благородие, мы люди попроще, — шумела Марья Ивановна, математичка, явно выпаливая против Сонечки, — мы тряпку в зубы и вместо уборщицы весь коридор вымыли, и уборную вымыли, и нее, что намазано там пальцами, счистили, ребятам рассказали, что незачем стенку пачкать. А как же? Надо всему учить детей, дома же мы учим, не стесняемся, культура, она сама не придет, ее нужно прививать, постоянно прививать, и нечего тут ваше благородие разводить. Учитель должен быть ученику и матерью, и отцом, и старшим товарищем…

У Сонечки на глазах слезы выступили. Взяла она тогда все нужные тряпки, какие были у уборщицы, и вымыла стенки в уборной, и похвала не замедлила прийти от Марьи Ивановны:

— Вот это по-нашему, а то у нас была тут одна, все маникюрчиками водила, не прижилась у нас, слава богу…

И в тот раз и в этот Парфенов, слушая Марью Ивановну, стал заикаться, ерошить положительность свою добрую, раскидывать, чтобы все ногами по ней прошлись, чтобы больнее стало ему, Парфенову, и чтобы поэтому часть боли от Сонечки к нему перешла, но Марья Ивановна вскинулась и, отбросив ту положительность, сказала:

— А мы не привыкшие к жалости. Нас никто не пожалеет, небойсь…

— Марья Ивановна, нельзя быть такой жестокой, — обиделся директор, — сделайте для себя выводы соответствующие. — И ушел Парфенов к себе в кабинет, не глядя в сторону Сонечки, которая вот-вот заплачет, как нелюбимая невестка у злой свекрови: чего ни сделай, а все не так.

И потом Парфенов слышал, как Завьялова говорила:

— Конечно же, Софье Николаевне ничего не будет за то, что класс с урока ушел. Ей все можно.

И чтобы все по справедливости было, Парфенов на педсовете очень резко сказал в адрес класса Сонечки:

— С этим классом надо кончать, надо всем взяться за этот класс, помочь молодому учителю надо.

Так же точно он отчитывал и свою жену библиотекаршу, и спуску своему сыну не давал, чего бы класс ни сделал, а он все равно своего сына в первую очередь отчитает, чтобы справедливость вся налицо была, чтобы ни у кого подозрения не осталось в глубине души.

А Сонечка, говорят, все же любила Парфенова, и он украдкой слал ей свою заботу, и когда совсем забывался, то становился трогательным и нежным до смешного, потому что думал о Сонечке неотступно. И эта дума была снова разгадана, и коллектив не замедлил забраться в эти думы и чадом их вытравить из Парфенова, чтобы положительности его ничто не угрожало.

— Кому так одеяла и мебель казенную дают, — завопила однажды Марья Ивановна, — а кому так ничего, кроме работы, не достается, мы тоже не пальцем деланные, знаем, что почем, а только справедливость должна одинаковая для всех быть, а то одному мед ложкой, а другому — бочка с дегтем…

Как услышала об этом Сонечка, так сама и принесла одеяла Парфенову, извинилась робко, поблагодарила, хоть и апрель холодный на соленгинской земле был…

— Зачем же… Е-е-е-що холодно, — сказал Парфенов.

— А мебель ученики помогут мне перенести в школу, если вы разрешите.

— А за-а-а-чем же вы так? Мы обязаны помочь начинающим, тут никакого нарушения нет.

— Я вам очень благодарна, Михаил Федорович.

Конечно же, эти одеяла наделали шума в школе, потому что Сонечка простыла без них и слегла совсем, и Марья Ивановна ее навещала:

— Нельзя обиду на коллектив держать. Коллектив всегда поможет. Коллектив и поругает и защитит.

И Парфенов навестил. Принес бутылку молока и смородину тертую с сахаром в банке, газетой накрытую. И так ему жалко стало Сонечку, и она это поняла, поэтому и стала успокаивать Парфенова:

— Все будет хорошо. Я уже лучше себя чувствую… А вас ни в чем не виню.

Парфенов тогда-то и пал совсем, как ему это показалось: переступил свою положительность и коснулся руки Сонечки, а Сонечка схватила большую парфеновскую руку двумя своими горячими руками, прижала к щеке и расплакалась, и слезы ее горячие потекли по парфеновской руке, и стала его положительность в напуганности по сторонам кидаться, но слава богу, все тогда обошлось: никого не было, да и Сонечка отпустила руку и рассмеялась так громко, что весело стало вокруг. Пришла сестра, увидела смеющуюся Сонечку и сказала:

— Вот что значит хороший человек проведал — сразу больному легче стало.

И вроде бы все хорошо обошлось, только с той поры положительность будто дала трещину, и в эту трещину разного мусора стало насыпаться. Парфенову было и больно, и радостно, и ожидательно, и невыносимо, и решил он как-то с этим со всем покончить, чтобы снова его положительность стала монолитной.

И покончил бы, потому что собрал в себе для этого силы, накопил решимости достаточно, чтобы приготовиться для разговора с Сонечкой о необходимости переезда ее в другое место, о котором он сам позаботится.

А в ту пору как раз и приехал Нечаев в школу, а когда он приезжал, то весь жар, какой был в отделе учебных заведений, переносился в то место, куда он приезжал, и так стало накалено в школе, что все планы смешались у соленгинских учителей, и даже сам Парфенов не знал, как поступать ему. А получилось вот что. Посетил Нечаев два урока: один у Марьи Ивановны, другой у Зинаиды Ивановны — и вышел оттуда разъяренный, и эта разъяренность вся по школе пошла, как наждаком стала скоблить лица, отчего прибавилось жару еще, и все стали ходить точно в трауре, точно всех зеленкой смазали. А больше двух уроков он в жизни никогда не посещал, делал выводы по двум урокам сразу обо всей школе, и Парфенов совсем расстроился, и вся партийная организация расстроилась — замечу, Марья Ивановна была парторгом, а