Соленга - Юрий Петрович Азаров

проект существенные поправки. Чтобы каждый мог сказать, как выразился однажды Ваня Золотых: «Я хочу быть создавателем себя самого», и наконец, игра, которая пронизывала все мои отношения с детьми.

Я, увлеченный этой педагогической линией, волей-неволей ломал устоявшийся уклад. Вносил сумятицу в отмеченный ритм парфеновской машины. И Парфенов, хоть и понимал, что эта линия в общем-то может стать примечательной прибавкой к его системе, но и угрозу он видел. И эта угроза — расшатать машину — была сильнее и весомее всех кажущихся прибавок.

Помню, для колхоза нужно было сделать не то сто, не то двести торфоперегнойных горшочков. Помню скептическое отношение колхозников к этим горшочкам и нашу вспышку негодования в ответ. И нелепый задор наш: сделать тысячу, две тысячи этих горшочков. И я говорю об этом детям, и весь мой боксерский батальон набрасывается на эти горшочки. И грации мои лепят горшочки. Алла Дочерняева забросила свою домашнюю фортепианную игру, и влажно-коричневый бархат торфа оттеняет ее по локоть оголенную белизну рук, и косынка повязана, чтобы волосы не мешали, и щеки горят радостным огнем, и исчезла с ее лица джокондовская улыбка: она торопится, не уступает деревенским. Вот уже час, два ночи, а мы не уходим и лепим эти самые горшочки, а наутро скандал: родители и школа возмущены, жалуются директору. А Парфенов молчит, потому что ему нравится та вспышка детской энергии, которую я пробудил в детях, и нравится то, что в колхозе ему спасибо за трудовой подъем сказали. Но он все равно делает мне замечание, так спокойно, любя. И я пропускаю это замечание мимо ушей, потому что оно для проформы.

А меня уже захватила та опасная сила власти над детьми: что ни скажу, все сделают, и эта власть упоительно разрушает мою самоценность человеческую, и мне уже больше ничего не нужно, кроме этого тайного наслаждения повелевать душами, не приказом повелевать, а страстным увлечением. Я, конечно же, вижу себя бескорыстным подвижником, потому что за эту внеклассную работу я ничего не получаю: ни за спортивную работу, ни за искусство, ни за долгие часы труда над этими горшками, над приготовлением мебели игрушечной для детского сада. Мне кажется, что моей работой, раз эти занятия здесь, в школе, называют работой, должны быть довольны, но я напрасно так думаю, потому что тайные разрушительные силы власти действуют по своим законам, они разъединяют, разобщают, сеют недоверие, ревность, зависть. Я об этом ничего не знаю еще, но это тайное недоверие, эта темная ревность уже зреет и скоро даст о себе знать.

В моей весне, в самом ее расцвете, я еще не вижу желтых листьев и пожухлостей, но уже самые блестящие клейкости начинают бледнеть. А началось с массовости. То есть на мои занятия повалили все, и рамки моего класса волей-неволей раздвинулись.

Сначала пришли девочки.

— И мы хотим Уроки Совершенства! — сказала Зина Шугаева.

— Бокс?

— А хотя бы! — сказала Оля Самойлова.

— А вы же не только боксом занимаетесь? — спросила Алла.

Неожиданно я посмотрел на девочек с другой стороны.

— Хорошо, начнем сегодня вечером в спортзале, а потом со всеми вместе, утром.

Физрук Сердельников Александр Васильевич пожал плечами и дал ключ от зала. Я не обратил внимания на злость, застывшую в его глазах. Я полагал, что ему же лучше делаю, коль разворачиваю в школе физическое воспитание.

И здесь я впервые увидел девочек совсем иными. Анечка одетая и Анечка раздетая — это две разные Анечки. Я думал, Анечка раздетая будет стыдиться и прятаться. А оказалось совсем наоборот. Анечка раздетая — совсем раскованна, совсем веселая, совсем идеальная. А одетая — из угла не выходит. И дело не в том, что Анечка своей одежды стыдится: вроде бы и форма ученическая — фартук и платье, а одежда все же разная, в деталях разная. И не этой разности, пожалуй, стыдится Анечка, другая разность висит над нею. Помимо одежды, есть еще что-то другое, что создается уровнем жизни, признанием своего места в этом мире, характером защищенности в этом общении. Все эти мелкие различия в одежде, в словах, в других каких-то штучках соединяются с тем невидимым миром, который стоит за учеником. Хоть Анечку и любят больше всех в классе, хоть и уважительность со стороны Аллы Дочерняевой к Анечке самая высокая, а все равно все давно поделено и внешними деталями подтверждено: в таких ярких валенках и в такой шубке можно идти неторопливо в оранжевый дом, огороженный новеньким штакетником, а вот в таких подшитых валеночках да в фуфаечке стеганой — тут в самый раз на лыжах каждую субботу по пятнадцать километров махать.

А в спортзале или на косогоре весеннем некоторая обнаженность почти приравнивает всех, и не то чтобы приравнивает, а, наоборот, девочки как бы меняются местами.

Своей обнаженности Анечка не стыдится, потому что ненавистное различие сброшено: достоинства на виду у всех оказались.

К канату подошла Анечка — во всю длину вытянулась на нем, ногами почти не касаясь, чуть-чуть узкой ступней помогая, поплыла вверх — живот с тонкой линией позвоночника слился, необыкновенно вытянуто-гибкой показалась; ноги и руки точно плывут кролем по воде, ножки ножничками чирк, чирк по канатной тугости, а ладошки вверх до потолка и без передышки назад — чего уж тут стыдиться, когда и Ваня Золотых, и Коля Лекарев, и другие только головами качают. Алла в это время в уголочке, притихшая, с подружками.

А кожа? Кожа у Анечки шелковистая, крепкая. А Алла и кожи своей стыдится: вся в пупырышках, синева с белыми пятнами. Без одежды девочка совсем не защищена, плечи в трубочку свертывает, угловатые коленки прячет. Чего она так боится всего? Понятно, комплекс несовершенства тела: там немножко не хватило, там излишек! Куда же вы смотрели, умирающие гладиаторы?

Я настаиваю на своем: всего может достичь человек. Каждый должен стать красивым. Обязан. Красота — это духовность. Это разрешение противоречий. Возникновение новых несоответствий. И снова поиск гармонических решений.

— А что, если все соединить?

— Что именно?

— А все! Искусство, театр, физкультуру?..

— Великолепная идея. — Я уже сто раз подводил ребят к этой мысли.

И пошли специальные спектакли, которые требовали целостных тренировок, разучиваний, упражнений.

— Нет, нет, Анечка, платье такого цвета тебе в этом спектакле не подойдет. К твоим глазам, к твоей прическе? Какой бы оттенок? — Это я рассуждаю, спрашивая у Аллы и Оли…

— Конечно же, голубой, — это Оля говорит.

— Розовый, — это Алла.

— Розовый, пожалуй. Только чуть с сиреневым.

Анечка в примерочной. Анечка на сцене. И зал неожиданно ахает от