Линии: краткая история - Тим Ингольд

Иначе говоря, возможность чистого перемещения – это иллюзия. Нельзя добраться из одного места в другое, перескочив через весь мир, и, прибыв на место, путешественник никогда не может быть таким же, каким был, отправившись в путь. И как раз потому, что идеальный транспорт невозможен (поскольку всякое путешествие – это движение в реальном времени), у мест есть не только положение, но и история. Кроме того, коль скоро никто не способен быть везде одновременно, нельзя полностью отделить динамику движения от формирования знания, как если бы они располагались на ортогональных осях, идущих соответственно латерально и вертикально, поперек и вверх. На практике разум никак не может покинуть тело и воспарить над поверхностью мира, чтобы перемещаться по нему, просто собирая данные и превращая их в структуры объективного знания. Чистая объективность так же иллюзорна, как и чистое перемещение, и во многом по одним и тем же причинам. Эту иллюзию можно поддерживать только путем подавления воплощенного опыта движения с-места-на-место, присущего жизни, росту и познанию. Даже геодезист для выполнения своей работы должен двигаться и волей-неволей позволять своим глазам блуждать по ландшафту точно так же, как современный читатель, переворачивая страницы, позволяет своим глазам блуждать по печатному тексту. В обоих случаях опыт движения неизбежно вторгается в практику наблюдения. В действительности для всех нас знание не выстраивается по мере того, как мы идем поперек, а, скорее, растет по мере того, как мы движемся вдоль.

Вероятно, положение людей в современных мегаполисах по-настоящему определяется степенью, в которой они вынуждены обитать в среде, спланированной и выстроенной специально в целях оккупации. Архитектура и общественные пространства застроенной среды вмещают и замыкают; ее дороги и магистрали соединяют. Сегодня транспортные системы охватывают земной шар обширной сетью соединений между пунктами назначения. Для пассажиров, пристегнутых ремнями к сиденьям, путешествие перестало быть опытом движения, в котором действие и восприятие тесно связаны, а превратилось в опыт вынужденной неподвижности и сенсорной депривации. По прибытии путешественник освобождается от своих оков лишь для того, чтобы обнаружить, что его свобода передвижения скована рамками места. И всё же структуры – ограничивающие, направляющие, сдерживающие – не вечны. Они непрестанно подтачиваются тактическими маневрами обитателей, чьи «блуждающие линии» (lignes d'erre) или «продуктивное бродяжничество», по словам де Серто (2013: 49), подрывают стратегические проекты строителей общества, заставляя их постепенно проседать и проваливаться. Совершенно независимо от людей, которые могут принимать или отвергать правила игры, среди этих обитателей есть бесчисленное множество нелюдéй, которые вообще не обращают на них внимания. Летающие, ползающие, извивающиеся и роющие норы повсюду над и под регулярной, линеаризованной инфраструктурой оккупированного мира, существа всех видов непрерывно перестраивают ее разрушающиеся фрагменты, реинкорпорируя их в свой собственный жизненный уклад.

Действительно, ничто не ускользнет от протянутых обитателями щупалец сплетения, ведь его непрерывно расползающиеся линии исследуют каждую трещину или расщелину, которые потенциально могли бы открыть дорогу росту и движению. Жизнь не сдержать – скорее, она проложит свой путь через мир вдоль мириад линий своих отношений. Но, если жизнь не замкнута в границах, ее нельзя и окружить. Тогда что происходит с нашим концептом среды? Это то, что буквально окружает. Для обитателей, однако, среда состоит не в окружении ограниченного места, а в зоне, где несколько их троп плотно перепутаны. В этой зоне сплетения – мешанине спутанных линий – нет ни внутреннего, ни внешнего, лишь отверстия и проходы. Иначе говоря, экология жизни должна быть экологией нитей и следов, а не точек и соединителей. А предметом ее исследования должны быть не связи между организмами и их внешней средой, а отношения вдоль их по-разному сплетаемых жизненных путей. Другими словами, экология – это исследование жизни линий.

4. Генеалогическая линия

Я утверждал, что жизнь не замкнута в точках, а проживается вдоль линий. Но растет она или течет? С чем нам сравнить ее движение – с течением ручья или реки, прорезающих ландшафт на пути к морю, или лучше со стеблями растений, тянущихся вверх к свету? Возможно, эти альтернативы не являются взаимоисключающими – в конечном счете рост дерева зависит от течения сока в несущем его лубе, точно так же, как река приносит питание и плодородие земле вдоль своих берегов. Тем не менее на протяжении всей истории западного мира, от классической античности до наших дней, гидравлические и арбористические метафоры боролись за господствующее положение или искали компромисс в самых причудливых и невероятных решениях. Нигде это не было столь очевидно, как в практике генеалогии – прослеживания путей человеческой жизни от родовых источников или корней до современных проявлений. В этой краткой интерлюдии я обращаю свое внимание на генеалогическую линию.

Назовите слово «линия» социальному антропологу, и родство или генеалогическая связь, наверное, первыми придут ему или ей в голову. Никакая другая линия не оказывала такого влияния на дисциплинарное воображение. Именно в схемах родства и происхождения антропологи чаще всего чертят линии в своих тетрадях и текстах. Тем не менее, как я стремлюсь показать, в ходе кооптации генеалогической линии в качестве инструмента научного метода она претерпела глубокую трансформацию. Ведь в схемах линия не растет и не течет, а соединяет. И по тому же принципу соединяемые ей жизни сжимаются в точки. Однако я начну с небольшой истории, знанием которой я обязан в основном замечательной работе Кристиан Клапиш-Зубер (1991).

Перевернутые деревья

Согласно литературным источникам, римляне были склонны украшать залы своих домов декорациями, в которых портреты их предков соединялись волнистыми линиями или лентами (stemmata). Эти генеалогии читались сверху – где размещали предка-основателя – вниз по череде поколений потомков. Латинская терминология филиации несет в себе «скрытую метафору потока – крови, богатства, ценностей, – текущего из одного и того же истока, расположенного на высоте, к группе людей, расположенных гораздо ниже» (Klapisch-Zuber 1991: 112). Отпрыски были потомками (descendants), а происхождение (descent) идет вниз. Поэтому римских авторов не привлекал образ дерева как средства представления родословной. Если ваша цель – продемонстрировать недвусмысленное притязание на благородное происхождение, то образ дерева вдвойне неуместен. Он не только помещает предков снизу, где должны быть потомки; он также представляет собой пролиферацию расходящихся ветвей, а не акцентирует линейную непрерывность наследственной преемственности. Хотя в римских генеалогических текстах порой упоминаются «ветви» (rami), этот термин использовался для обозначения побочных линий, которые связывали портреты или имена со stemmata, а не с линиями самой