Линии: краткая история - Тим Ингольд

Однако для клириков раннего Средневековья, искавших в римском праве прецеденты для определения степеней родства, регулирующих наследование и запреты на заключение браков, образ ветвей предстал в другом обличье. Их абстрактные диаграммы родства приняли общую форму нависающего треугольника, который установлен на центральном столпе. В центре, в основании треугольника, находился условный индивид, эго, сумму теоретически возможных родственных связей которого надо было изобразить. Его прямые предки располагались на вершине, коллатеральные родственники – по бокам, а прямые потомки – вниз по столпу. Конечно, эти диаграммы не слишком походили на деревья и могли представать (а порой и представали) в других обличьях, например, в виде тел или домов. Но с IX века таблицы кровного родства стали называться arbores juris[17], эти таблицы представляли в виде дерева, где центральный столп – ствол, нависающий треугольник – крона, а вершина – верхушка дерева. На этом изображении ветви отходили от ствола, изображавшего прямую родословную и происхождение, к побочным родственникам с обеих сторон. Но в то время как конвенция требовала, чтобы у arbor juris была форма дерева – другими словами, чтобы между контуром диаграммы и контуром дерева имелось иконическое сходство, – иллюстраторы того времени неохотно заходили столь далеко, чтобы утверждать какое-либо сходство между живым деревом и тем, которое нужно было представить на диаграмме, а именно самими линиями кровного родства. По весьма простой причине. Любое дерево, похожее на arbor juris, должно расти сверху вниз, от предков на вершине к их потомкам у основания! Рисунок 4.1, взятый из гораздо более позднего (XVIII век) источника, удачно иллюстрирует связанный с этим парадокс.

Рис. 4.1 Французское arbor consanguinitatis[18] XVIII века. Лицо на полпути вверх по стволу представляет эго. Ниже, вниз по стволу, находятся четыре поколения потомков, а выше – четыре поколения предков. Патрилатеральные родственники расположены слева, а матрилатеральные – справа. Арабские и римские цифры указывают на степень кровного родства в соответствии с римским гражданским правом и христианским каноническим правом соответственно. Воспроизведено по Дома (Domat 1777, I: 405).

Феодальная знать позднего Средневековья, озабоченная прежде всего тем, чтобы закрепить за собой наследственные права на землю и привилегии, предпочла увековечить древнюю практику чтения генеалогических линий сверху вниз. Линии изображались как каналы, по которым будет течь династическая кровь, а вдоль них располагались персонажи, представленные миниатюрными портретами, гербами или медальонами. Сопротивление древесной образности было еще больше усилено практикой записи династических историй на длинных свитках пергамента. Чтение свитка, строка за строкой, предполагает движение вниз. Однако деревья растут вверх. Следовательно, не могло быть иного способа совместить текстовое описание с изображением генеалогической преемственности в виде дерева, кроме как при условии, что это дерево будет расти сверху вниз. Некоторые иллюстраторы и правда пытались изобразить его так – ствол дерева, который больше похож на стебель бамбука, не меняющийся по толщине, и напоминающая плющ листва, которая, кажется, не уверена, хочет она расти вверх или вниз (Klapisch-Zuber 1991: Fig. 15). Однако для того, чтобы образ генеалогического древа утвердился, он должен был отделиться от текста, обретя самостоятельный смысл, который не зависел бы от сопутствующего описания. Главным толчком к этому сдвигу стала растущая в позднем Средневековье популярность изображений библейского Древа Иессеева.

Источник этого образа кроется в особой интерпретации пророчества Исаии (Ис. 11): «и произойдет отрасль от корня Иессеева, и ветвь произрастет от корня его». В этой интерпретации корнем был сын Иессея, царь Давид, а отрасль (побег) вел к Деве Марии, из чрева которой распустился цветок Христа (Bouquet 1996: 48–50). На изображениях Древа ствол часто исходил из фигуры распростертого Иессея, который грезил о том, что произойдет, и проходил через ряд восходящих поколений к фигуре Спасителя на вершине. Рвущееся ввысь, устремленное к небу, дерево выражало идеал нравственного и духовного совершенства, и как раз в этом, а не в каком-либо точном определении генеалогических связей и их влияния на наследование, изначально заключалось его значение. Сила образа, однако, не ускользнула от внимания правящих семей, которые увидели в нем возможность заявить о своем божественном происхождении. Проблема, с которой они столкнулись, заключалась в том, как обвенчать образ растущего вверх Древа Иессея с образом текущей вниз аристократической крови. Они решили ее с помощью того самого трюка, который их предшественникам казался невозможным, – а именно представив arbor juris, с его линиями происхождения, идущими вертикально и по диагонали вниз от апикального предка, как настоящее, живое дерево, но такое, чьи корни – в отличие от корней любого обычного дерева, уходящих в землю, – на самом деле располагаются на небесах.

Рис. 4.2 Генеалогия Дома Франции, 1350–1589 годы, от Жана II до Генриха III, Шато-де-Шамбор. Фотография: Éditions Gaud. Воспроизведено с разрешения Éditions Gaud.

Таким образом, первые генеалогические деревья были буквально перевернуты вверх корнями. Arbor juris превратилось в arbor inversa, «перевернутое дерево», питаемое светом небес, а не силой земли. На некоторых изображениях даже «бедный Иессей находил себя неудобно лежащим в перевернутом положении на фоне пейзажа, который так же, как и он, перевернут вверх тормашками» (Klapisch-Zuber 1991: 124). Прежде чем перевернуть дерево обратно, необходимо было принять принцип, согласно которому будущие поколения, далекие от того, чтобы просто передавать поток родовой субстанции, могут превзойти своих предков в стремлении к более высоким состояниям самореализации, а будущее может быть даже выше прошлого. В своей неперевернутой форме – всё еще восходящей к Древу Иессееву – генеалогическое древо сочетало в себе декларацию о происхождении с заявлением о честолюбии (рис. 4.2).

Таким образом, на заре эпохи модерна дерево стало иконой прогресса. Но противоречия между восходящим ростом и нисходящим потоком потомков так и не были полностью разрешены, о чем свидетельствуют сегодняшние изображения деревьев, продаваемые для удовлетворения ненасытного народного аппетита к отслеживанию семейных связей. На этих изображениях многочисленные предки покупателя – число которых удваивается с каждым восходящим поколением – помещаются в крону и листву. Эти деревья не столько перевернуты вверх корнями, сколько растут в обратном направлении, с каждым новым побегом уходя всё дальше в прошлое. Они представляют собой точную инверсию темпорального опыта модерна, согласно которому настоящее непрерывно превосходит и затмевает прошлое.

От журавлиной ноги к печатной плате

У. Х. Р. Риверс был тем, кто в первом десятилетии XX века сделал решающий шаг в превращении генеалогической линии в элемент научной нотации. Образование Риверса связано с естественными науками: он изучал медицину, но увлекся физиологией и психологией чувственного восприятия. Его интерес к антропологии разгорелся благодаря участию