Линии: краткая история - Тим Ингольд

Из этого вытекает ряд различий, как мы могли бы догадаться исходя из аргумента, приведенного в главе 3. Генеалогическая диаграмма имеет форму схемы, линии которой соединяют точки. Подобно карте, на которой можно проложить маршрут из любого пункта в любой другой (и обратно) еще до того, как отправиться в путь, схему, как первым заметил Пьер Бурдье, «можно воспринимать uno intuitu и передвигаться в любом направлении, исходя из любой точки», таким образом представляя «завершенную сеть родственных связей во многих поколениях <..> целиком в синхронности» (Бурдье 2001: 68). Очищенная от изысканного узора и орнамента родословной, она обладает стерильной строгостью электронной печатной платы. Действительно, многие схемы демонстрируют не просто мимолетное сходство с электрическими (см. рис. 4.3). То, что линии на схеме являются призраками нитей, а не следов, очевидно из рекомендации Барнса (1967: 122) нарисовать там, где несоединенные линии должны пересекаться (как то часто бывает), небольшой бугорок, как делают инженеры-электрики при обозначении своих цепей. Хотя принято располагать людей последующих поколений по вертикальной оси, а одного и того же поколения – по горизонтальной, Барнс также рекомендует, в целях ясности (ibid.: 114), располагать межпоколенческую ось горизонтально. Поскольку сама схема построена как сборка соединительных линий, ее фактическая ориентация к делу не относится. Обе рекомендации получили широкое признание.

Линии генеалогической схемы, в отличие от линий традиционной родословной, не выходят на прогулку. Читая родословную, мы, скорее, следуем по ее тропам, как по линиям карты-схемы или итинерария, – либо «вниз по течению» к потомкам, либо «вверх по течению» к предкам. Персонажи, с которыми мы встречаемся по пути, подобны местам вдоль реки. Точно так же, как последовательно перечисленные названия мест рассказывают о путешествии по пути, на котором они располагаются, имена людей, так же произнесенные по порядку, рассказывают историю линии. Каждый человек, в свою очередь, – это тема рассказа. Линии генеалогической схемы, напротив, читаются не вдоль, а вверх и поперек. Чтение схемы – это вопрос не следования линии рассказа, а реконструкции сюжета. Когнитивная задача читателя, как мы уже видели в случае с печатным текстом, состоит не в том, чтобы найти путь сквозь ландшафт памяти, а в том, чтобы собрать в когерентную структуру фрагменты, распределенные по поверхности чистой страницы. Эти фрагменты условно обозначены маленькими треугольниками и кругами, символизирующими мужчин и женщин соответственно. Но вместо того чтобы перенять историю у предков и передать ее потомкам, каждый человек, обозначенный этими метками, прикован к одному месту, а вся его жизнь сжата в единую позицию внутри генеалогической сетки, откуда нет выхода.

Генеалогическая модель

Логика, трансформирующая вереницу или линию-нить родословной в генеалогический соединитель точка-точка, то есть логика пунктирной линии, стала неотъемлемой частью научного мышления задолго до того, как Риверс написал свое эссе в 1910 году. Тем не менее, два вида линий продолжали свое нелегкое сосуществование, что было очевидно, например, в дебатах вокруг эволюции жизни, которые бушевали на протяжении конца XIX и начала XX века. Уже на рубеже XIX века основатель биологии Жан-Батист Ламарк увидел в эволюции – в том, что он называл «трансформизмом», – органических форм ярчайшее свидетельство того, что существа всех видов прокладывают себе путь вверх по шкале природы, причем каждое поколение перенимает совокупные достижения своих предшественников и передает дальше, дополняя собственными (Ingold 1986: 130). Таким образом, жизнь каждого существа – это постепенное преодоление или вытеснение своего предка в процессе становления его потомком. Во многом благодаря Чарльзу Дарвину образ единой шкалы сменился образом ветвящегося дерева – образом, у которого, как мы видели, было достаточно прецедентов в иллюстрировании библейских тем. Сам Дарвин в «Происхождении видов» был не прочь использовать метафоры древесного роста, сравнивая эволюцию жизни с расцветом густо ветвящегося дерева со множеством отростков и почек (Дарвин 1991: 117). Он также не исключал возможности того, что характеристики, развитые организмом в течение жизни, могут передаваться потомству.

И всё же Дарвин также должен был признать, что согласно его теории вариации при естественном отборе, которой, как он утверждал, объясняется модификация организмов вдоль линий происхождения, каждый организм на линии существует исключительно для того, чтобы оставаться самим собой, осуществляя проект, совпадающий с границами его собственного существования. Он не продлевает течение жизни своих предшественников и не предвосхищает жизненный курс своих потомков, ведь то, что он передает будущему путем своего собственного воспроизводства, – это не его жизнь, а набор наследуемых характеристик, которые могут рекомбинироваться или пересобираться в ходе создания других жизненных проектов. В дарвиновской концепции эволюция совершенно не является жизненным процессом. Если эволюция идет из поколения в поколение, то жизнь расходуется внутри каждого из них – на передачу наследственных компонентов (ныне известных как гены), необходимых для ее возобновления в следующем поколении. Как справедливо заметил историк науки Чарльз Гиллеспи, логика этого аргумента вбивает клин между ламарковским и дарвиновским пониманием эволюционного процесса, ибо то, что сделал Дарвин, «состояло в рассмотрении всего спектра природы, низведенной до становления, в качестве проблемы внутри бытия, в качестве бесконечного множества объективных ситуаций, уходящих корнями в прошлое» (Gillespie 1959: 291). Отсюда следует, что непрерывность эволюции – это не реальная непрерывность становления, а воссозданная непрерывность дискретных индивидов в генеалогической последовательности, где каждый слегка отличается от предшественников и преемников. Как я выразился в более ранней работе, «жизнь каждого индивида сжата в единичную точку; а мы проводим соединительные линии между ними, рассматривая каждого как момент непрерывного процесса» (Ingold 1986: 8).

На рисунке 4.4 воспроизведена оригинальная диаграмма Дарвина из «Происхождения видов» – фактически единственная диаграмма в книге. Предполагается, что на ней каждая горизонтальная полоса представляет интервал в тысячу поколений, так что любая линия происхождения, охватывающая этот интервал, может быть прослежена через тысячу организмов, каждый из которых незначительно отличается от предыдущего. Но обратите внимание: линии на диаграмме Дарвина состоят из точек! Он был совершенно прав, нарисовав их так, – действительно, этого требовала его теория. Однако диаграмма, далекая от изображения древа жизни, о котором Дарвин так красноречиво говорил в своем тексте, представляет его бесцветный призрак. Там, где когда-то росли ствол и крона, покрываясь «зелеными ветвями с распускающимися почками» (фраза Дарвина, 1991: 117), теперь стоит безжизненный, искусственно реконструированный скелет из точек и соединителей. Первоначальные линии роста дерева кажутся раздробленными на многие тысячи поколенческих сегментов, и каждый из них сжат в точку. Стало быть, начертить диаграмму эволюционной филогении – значит соединить точки.

Рис. 4.4 Диаграмма, иллюстрирующая модификацию и диверсификацию видов вдоль линий происхождения посредством вариации