Линии: краткая история - Тим Ингольд

кажутся пересекающимися, передаваемое ими движение непрерывно. Появляясь из-под земли в фокальной точке, предок «ходит вокруг», разбивая лагерь, описывая всё расширяющуюся спираль, пока в итоге не уйдет прочь. Возвращаясь, он проделает то же движение в обратном порядке. Вот так:

По той же причине, по которой круговые линии на рисунках вальбири – это не границы содержания, прямые линии – не соединители. Оба вида линий, круговые и прямые, суть следы жестовых движений пишущей руки, которая повторно осуществляет движения предков вдоль их исходных троп. Каждая такая тропа, согласно Манн, является «чем-то вроде линии жизни» (1973a: 214), прочерчивающей последовательность сменяющих друг друга «выхода» и «входа». На выходе движение вкруговую разворачивается в движение прочь; на входе – движение в сторону сворачивается в круговое движение. Но в самом сердце места, как в центре вихря, вообще ничего не движется. Это точка абсолютного покоя, где, согласно концепции вальбири, предок погружается обратно в землю, откуда он изначально пришел. И всё же возвращение никогда не бывает окончательным, ведь оживляющая место энергия предков периодически вновь воплощается в производимых ею на свет поколениях живых людей, которые выходят из земли, рождаясь, и возвращаются в нее, умирая. Обитая вокруг мест, откуда вышли, эти поколения живых людей в своей повседневной активности повторяют прогулки предков, хотя и в более мелком масштабе, прокладывая мириады капиллярных троп там, где последние оставили артериальные следы. Для них жизнь тоже продолжается вокруг мест, а также в приближении к другим местам и в отдалении от них. Вы разбиваете лагерь, прогуливаясь вокруг места; вы поддерживаете себя и своих спутников охотой и собирательством, двигаясь вдоль троп, ведущих от одного места для лагеря к другому. Но вы входите в место только для того, чтобы умереть.

Как я уже отмечал выше, говоря о странствии, жизнь человека-вальбири проложена на земле в виде суммы его троп. Тогда предположим, что нам нужно нарисовать лишь один промежуток троп человека, показывающий его приход в некое место, его пребывание там в течение некоторого времени и, наконец, его уход. Это может выглядеть примерно так:

Конечно, там он проводит время не один, поскольку встречает других, которые, быть может, пришли туда по другим тропам и, в свою очередь, уйдут разными путями. Если мы дополним картинку их следами, она станет куда более запутанной. Теперь место выглядит как сложный узел. Моя задача состоит не в том, чтобы распутать этот узел, а в том, чтобы сравнить его с моделью ступицы-и-спиц, с которой я начал этот раздел (см. рис. 3.8). В последней модели центр, как контейнер для жизни, четко отличается от содержащихся в нем индивидов, каждый из которых представлен мобильной точкой, а также от линий, соединяющих его с другими центрами в сети. Узел, напротив, не содержит в себе жизнь, а, скорее, сформирован из тех самых линий, вдоль которых она живется. Вместе эти линии завязываются в узел, но они не ограничиваются им. Напротив, они тянутся за его пределы лишь для того, чтобы завязаться с другими линиями в другие узлы. Вместе они образуют то, что я назвал сплетением. Таким образом, каждое место – это узел в сплетении, а нити, из которых оно состоит, – линии странствия.

Именно поэтому я систематически называл странников обитателями, а не местными, а то, что они знают, – знанием скорее обитательским, чем местным. Поскольку было бы совершенно неверно предполагать, что такие люди ограничены конкретным местом или что их опыт определен узкими горизонтами жизни, проживаемой лишь там. Однако было бы столь же неверно предполагать, что странник бесцельно бредет по поверхности земли, без места или жилища. Опыт обитания не может быть схвачен в терминах общепринятой оппозиции между оседлым и кочевником, поскольку эта оппозиция сама по себе основана на противоположном принципе оккупации. Оседлые занимают места; кочевникам это не удается. Однако странники – это не малоуспешные или вынужденные оккупанты, а состоявшиеся обитатели. На самом деле они могут много путешествовать, переходя с места на место – часто на значительные расстояния – и посредством этих передвижений внося свой вклад в непрерывное формирование каждого из мест, через которые они проходят. Иначе говоря, странствие ни безместно, ни привязано к месту, но местосозидательно (place-making). Можно было бы описать его как плавную линию, проходящую через вереницу мест, – вот так:

Но теперь давайте вернемся к линии другого вида – той, которую Клее описал через назначение ряда встреч. Строго говоря, эти встречи назначает, конечно, не линия, а точка. По цепочке соединений она перепрыгивает из одного предопределенного местоположения в другое – вот так:

Предположим, что эта точка представляет индивида с напряженным графиком. Переходя от одной встречи к другой, он вечно спешит. Почему должно быть так?

Для странника, чья линия выходит на прогулку, скорость не проблема. Спрашивать о скорости странствия так же бессмысленно, как спрашивать о скорости жизни. Важно не то, как быстро ты движешься, с точки зрения отношения расстояния к затраченному времени, а то, что это движение должно быть синхронным, или сонастроенным с движениями других феноменов обитаемого мира. Вопрос «сколько времени это займет?» становится актуальным лишь тогда, когда длительность путешествия измеряется исходя из заранее определенного пункта назначения. Но когда динамика движения – как в перемещении, ориентированном на пункт назначения, – редуцируется к механике передвижения, скорость путешествия становится ключевой проблемой. Путешественник, чья жизнедеятельность организована в соответствии с последовательностью остановочных пунктов, стремится проводить время в местах, а не между ними. Пока он находится в пути, ему нечем заняться. Бóльшая часть истории транспорта связана с попытками сократить эти лиминальные, промежуточные периоды путем разработки всё более быстрых механических средств. В принципе скорость транспорта может быть увеличена до бесконечности; действительно, в совершенной системе путешественник мог бы прибыть в пункт назначения в кратчайшие сроки. Но на практике транспорт никогда не бывает совершенным, точно так же, как невозможно находиться в нескольких местах одновременно. В системе всегда есть какие-то трения. Таким образом, в отличие от странника, который движется со временем, транспортируемый путешественник мчится против времени, видя в его прохождении не органический потенциал для роста, а механические ограничения своего оборудования. Будь всё так, как ему хочется, к каждой точке всей его сети соединений, проложенной на плоскости настоящего, можно было бы получить доступ одновременно. И вот, движимый недостижимым идеалом, наш индивид спешит из пункта