Линии: краткая история - Тим Ингольд

в экспедиции Кембриджского университета в Торресов пролив в 1898–1899 годах. Хотя Риверс присоединился к экспедиции в качестве врача и психолога, решимость установить строгие научные протоколы сбора этнологических материалов привела его к формулированию того, что в знаменитой статье, опубликованной в 1910 году, он назвал «генеалогическим методом антропологического исследования». По сути, метод включал в себя инструкции по сбору информации от туземных информантов о полном наборе лиц, с которыми у них могут быть родственные связи, вплоть до пределов их знания и памяти. Этнологу было рекомендовано действовать систематически, начиная с прямых родственников информанта и продолжая выяснять одну за другой связи ближайших по времени родственников в восходящих и нисходящих поколениях. Риверс считал, что, собрав всю эту информацию воедино, будет вполне возможно построить целую сеть, с помощью которой получится проследить точную связь между любой парой индивидов.

Примечательно, что Риверс начал свою статью 1910 года, отметив «общеизвестный факт, что многие народы хранят длинные родословные своих предков» (Rivers 1968: 97). Хотя понятие родословной (pedigree) было хорошо знакомо его читателям, в основном из британского среднего класса, и, несомненно, обращалось к их укоренившемуся снобизму (Bouquet 1993: 38–39, 188–189), оно не имело никакой внутренней связи с образом древа. Само слово происходит от латинских pes (нога) и grus (журавль), первоначально обозначавших диаграмму из трех линий, расположенных в форме стрелки и напоминающих отпечаток ноги журавля, которая использовалась для обозначения линий происхождения в ранних европейских генеалогиях. Основная коннотация этого слова – чистая преемственность вдоль единой линии, а не единство расходящихся из общего корня линий. В этом смысле оно гораздо ближе к классической римской стемме, или ленте. Употребление, зафиксированное в «Оксфордском словаре английского языка», датируемом 1532 годом, описывает родословную как «вереницу людей». Если проводить сравнения с миром природы, то искать их надо скорее в животном царстве, чем в растительном. Ибо родословная была прежде всего связана с контролем потока крови и обеспечением ее постоянной чистоты, как в области разведения животных (таких как лошади и крупный рогатый скот), так и в сфере воспроизводства людей. И, будучи потоком, а не ростом, родословная текла вниз, а не вилась вверх.

В таблицах, построенных Риверсом исходя из его метода – и по большому счету в тех, что антропологи строили после него, – предки размещались выше, а потомки ниже. Отнюдь не переворачивая – в очередной раз – образ генеалогического древа, Риверс, скорее, апеллировал к гораздо более древней традиции лентоподобной стеммы[19]. И всё же, хотя в своей статье 1910 года он использовал термины «родословная» и «генеалогия» как более или менее взаимозаменяемые, в глубине души он хотел провести различие между ними, исходя из различия между историями, которые люди рассказывают о себе, и информацией, полученной от них путем систематического экспертного исследования (Bouquet 1993: 140). Но пройдет более пятидесяти лет, прежде чем это различие будет четко и недвусмысленно прописано. В статье, опубликованной в 1967 году, социальный антрополог Джон Барнс попытался вновь дать подробные инструкции по систематическому сбору генеалогических данных, при этом признавая, что метод, изначально предложенный Риверсом, «едва ли можно улучшить» (Barnes 1967: 106). Но в вопросе о различии между родословной и генеалогией он был настойчив. «Родословная» должна была использоваться для «генеалогического заявления, сделанного устно, схематически или письменно действующим лицом или информантом», тогда как «генеалогия» должна была означать «генеалогическое заявление, сделанное этнографом в контексте своих полевых записей или их анализа». И между двумя этими значениями пролегает принципиальное различие между культурой и наукой. «Культурная среда действующих лиц маркирует метод построения родословной, в то время как требования науки определяют способ записи генеалогии» (ibid.: 103).

Антропологи бесконечно спорили о том, действительно ли возможно отличить человеческие «самодельные модели» истока и происхождения от записей объективной науки. Даже Барнс вынужден был признать, что нельзя провести «никакой четкой разделительной линии» между генеалогическими связями, увековеченными в родословной, и теми, которые, хоть и могут быть обнаружены этнографом, рано или поздно будут забыты людьми. Тем не менее он уверяет нас, что «переход реален» (ibid.: 119). Критики отмечают, что сам генеалогический метод опирается на столь глубоко укоренившиеся в истории европейских культур прецеденты, что всякое научное заявление о том, что генеалогия окончательно очистилась от коннотаций родословной, по меньшей мере сомнительно (Bouquet 1996: 62). Отчасти с этим связан и вечный спор о том, лежит ли в основе генеалогических связей биогенетическая реальность, либо они существуют только как социальные или культурные конструкты, которые фактически «оторваны» от своей физической основы. Выдвинутые аргументы были столь же напыщенными, сколь и неубедительными, и я не собираюсь к ним здесь возвращаться. Меня интересует другое. Может ли быть так, что контраст между родословной и генеалогией относится не к кругу людей, связанных ее линиями, и не к тому, как была получена информация об этих людях, а к природе самих линий?

Когда статья Барнса появилась в печати, я только начал изучать социальную антропологию в Кембриджском университете и получал первоначальное представление о теории родства[20]. Одной из первых вещей, которые мне вбивали в голову, было то, что ни в коем случае нельзя описывать родство как «кровные связи (blood relations)». Нужно было запомнить его как «кровное родство (consanguines)». Любые возражения, что это два способа сказать одно и то же, используя слова германского и латинского происхождения соответственно, попросту отметались. Для моих учителей на карту явно было поставлено что-то очень фундаментальное, хотя такому неофиту, как я, трудно было понять, что именно. Возможно, вспомнив аргумент из предыдущей главы, мы сможем теперь немного прояснить ситуацию. Кровь – это реальная материальная субстанция, которая течет по венам людей, и раньше считалось, что она течет от родителей к их потомству. Кровное родство (consanguinity), напротив, есть абстракция – по крайней мере в контексте теории родства. Подобно тому, как геометрическая линия – мы видели это в главе 2 – является «призраком» реальных следа или нити, так и линия кровного родства является призраком вроде бы реальной родословной. И появляется он в результате процедуры, в точности аналогичной той, с помощью которой пунктирная линия получается из жестового следа. Напомню: возьмите линию, описанную движением, разделите ее на сегменты, плотно сверните каждый сегмент в точку и, наконец, соедините точки. Именно так линия «научной» генеалогии выводится из нити родословной. Линия кровного родства – это не нить или след, а соединитель.

Рис. 4.3 Диаграмма родства в виде печатной платы: схема генеалогических соединений в деревне Пул Элия, Цейлон (ныне Шри-Ланка), задокументированная Эдмундом Личем в конце 1950-х годов. Воспроизведено