Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Я сидел на горячих плитах между колодцем, который не мог открыть, и мёртвым, который ничем не мог мне помочь. Сидел и мрачно прикидывал в уме, на сколько жалких глотков мне хватит невидимой кубышки, если выжимать её каждое утро досуха.

И тут со стороны каменного венца, прямо из-за того самого камня, у которого сидел труп, послышался звук.

Дыхание.

Тихое. Частое. Абсолютно живое. И это было не моё дыхание.

Я замер, не шевельнув ни единым мускулом, даже не моргнув. Правая рука сама, без доклада и отдельной команды от мозга, скользнула вниз и намертво легла на рукоять копья-черепка за поясом.

Дыхание за венцом не прервалось от моего движения, не сбилось и не отдалилось. Кто-то сидел там, всего в трёх шагах от меня, по ту сторону раскалённого камня, и дышал. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

И вот что было самое странное, самое жуткое в этой ситуации: тот, кто там сидел, больше не старался делать это беззвучно.

Тот, кто целую неделю ходил за мной по пятам, след в след, не издавая ни единого звука, не шурша песком и не задевая камни, теперь дышал вслух. Дышал так, чтобы я его слышал.

Нарочно.

Глава 8. Девять шагов

Я обогнул венец колодца по растрескавшимся плитам — медленно, дюйм за дюймом, вжимаясь животом в шершавый ледяной камень. В правой руке был намертво зажат тяжёлый, острый глиняный черепок — в тесноте, для короткого броска и жёсткой проводки он куда удобнее длинного дрети. Само копьё, выломанное жало скорпиона на обломке рассохшейся балки, с трудом добытое день назад, болталось у меня за спиной, наискось через здоровое правое плечо. А вот левая рука, та самая, которая после слишком близкого знакомства с тварью теперь слушалась через раз, беспомощно волочилась следом. Очень удобно, если вдуматься: одна рука нужна для драки, а вторая работает постоянным, пульсирующим напоминанием о том, что драка уже была и повторять этот опыт настоятельно не рекомендуется. Камень ощутимо холодил грудь сквозь пропитанную потом и кровью рубаху, чёрный песок противно скрипел под подошвами ботинок, а во рту прочно поселился железистый вкус крови и вековой пыли.

За камнем венца кто-то дышал. Часто. Тяжело. И совершенно не таясь.

В мёртвом городе, где любой лишний звук обычно становился последним, это откровенное, живое дыхание резало слух хуже тупого ножа по кости. Я замер, вдавив щёку в плиту.

За эту бесконечную неделю я успел придумать своему неведомому провожатому добрый десяток подходящих лиц. Это могла быть тварь-имитатор, натянувшая на себя чью-то детскую рубаху, чтобы приманивать сердобольных дураков. Или какой-нибудь высохший мёртвый ребёнок вроде шестьдесят восьмого, чьё тело лежало у противоположного края колодца, только теперь вдруг решивший встать и пообщаться. Или просто мелкий, юркий мертвец с бесшумной походкой, который долго шёл по пятам, методично выжидая, пока я ослабею в край, и теперь готовился прыгнуть на спину. Список в голове сложился богатый и разнообразный, спасибо Пескам за неиссякаемое вдохновение. Я уже почти приготовился вонзить черепок в какую-нибудь гниющую плоть. Но к тому, что ждало меня на выщербленном венце, меня всё равно не подготовило.

На другом краю колодца, поджав под себя ноги, сидела девочка.

Стриженая под машинку. В безразмерной казённой рубахе приюта, которая из грязно-белой давно стала равномерно серой от въевшегося чёрного песка. Острые, угловатые колени были плотно обхвачены тонкими, почти прозрачными руками. Казённые туфли до самой щиколотки оказались туго обмотаны каким-то серым тряпьём — видимо, чтобы не оставить обувь в вязких барханах, которые засасывают ноги с мерзким чавканьем. Губы у неё потрескались до глубокой крови и покрылись тёмной, сухой коркой. Лицо было абсолютно спокойным, застывшим, как у фарфоровой куклы, которую забыли на морозе, а голова чуть-чуть наклонена набок — правым ухом к просторному колодезному двору.

— Сандра?.. — сказал я шёпотом.

Собственный голос царапнул горло и прозвучал чужим. Скрипучим, надтреснутым, как у дряхлого старика. Я целую неделю не произносил нормальных человеческих имён, только мёртвые номера на холодных бляхах.

— Привет, Марк, — сказала слепая девочка из нашего эшелона так ровно и буднично, будто мы случайно столкнулись у приютской раздачи за порцией пустой баланды, а не в проклятом всеми богами месте под вечной ночью. — Не подходи ко мне. Тут гнездо.

Я послушно опустил взгляд вниз.

Весь песчаный нанос, широким кольцом обнимавший венец колодца, был живой. Тот самый нанос, который ещё недавно казался мне таким подозрительно идеальным, приглаженным огромной тварью-уборщицей до состояния ровного стола. Сейчас по этому столу деловито ходили скорпионы. Мелкие, с ладонь взрослого человека, мерзкого цвета запёкшейся глины; пока они не шевельнутся, сливаясь с темнотой — в жизни не заметишь. Один медленно, рывками высунулся из рыхлого песка прямо у каменной поилки, щёлкая жвалами, будто пробуя спёртый воздух на вкус. Второй бесшумно прополз вдоль выщербленного камня, оставляя за собой тонкую, извилистую бороздку. Третий ткнул кривой клешнёй в старую, глубокую рытвину, оставшуюся от моего недавнего боя с большим скорпионом, словно дотошно проверяя качество проделанной работы.

Я начал было их машинально считать, но быстро бросил это гиблое дело. Твари плавно уходили под песок в одном месте и тут же вылезали в другом. Поверхность наноса непрерывно и едва заметно бугрилась, как густая кипящая смола.

— Их двенадцать, — прошептала Сандра с венца, не меняя позы. — Девять ходят. Три лежат под песком. Лежачие тикают реже, они так спят или караулят. Один сейчас прямо справа от тебя, под поверхностью. Не ставь туда ногу.

Я осторожно, стараясь не дышать и не издать ни единого звука, перенёс вес тела назад, на правую пятку. В одном жалком шаге от моего сбитого ботинка чёрный песок едва уловимо шевельнулся. Тихо, плавно, почти вежливо. Бугорок чуть приподнялся, осыпав несколько сухих песчинок, и снова осел. Спасибо, что предупредил, приятель.

— Ты их видишь? — спросил я, не отрывая напряжённого взгляда от шевелящегося песка, и только когда слова слетели с пересохшего языка, услышал, какая это вышла феноменальная глупость.

— Слышу, — так же ровно ответила она. Ни обиды, ни усмешки в голосе. Слепая констатация факта. — Когда они ходят — они скребутся. Хитин треплется о песчинки. Когда они говорят друг с другом — они тикают. Глухо, как испорченные часы. Сейчас они говорят про нас. — Она медленно повернула грязное лицо в мою сторону; серые, подёрнутые мутной пеленой глаза смотрели куда-то мимо моего плеча. — Ты долго ходил за своей палкой, Марк.