Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Я выдернул жало и попятился, чувствуя, как по хребту растекается ледяная жуть — совсем не та, что нападала при виде бронированного скорпиона или хищной борозды. Тех можно было ударить. У тех было тело, было уязвимое место, был шов, в который с хрустом входит остриё. А это бить было некуда. Нечего. Враг без тела, без хребта, без пульсирующего горла. Копьё, которым я так гордился со вчерашнего дня, вся моя добытая кровью длина и острая бронза — против него они стоили ровно столько же, сколько голые кулаки против слепой борозды. То есть нисколько.

Руки чесались хоть что-то сделать — ударить, достать, проткнуть насквозь, — а доставать было нечего. И впервые мне в голову заползла нехорошая, стылая мысль. О том, что острого края, длины и злости тут, в Песках, мне однажды не хватит. Что против иных здешних тварей понадобится что-то совсем другое — чему у меня пока нет ни оружия, ни названия, ни даже самой смутной догадки.

Я переступил оставшуюся за ней полосу, до боли затаив дыхание. Нога на гладком, лоснящемся песке утонула точно так же, как в обычном — никакого скрытого провала, никакого зубастого капкана. Обычный песок. Я хрипло выдохнул и пошёл к мёртвому городу, оглядываясь через каждые десять шагов так резко, что едва не сворачивал себе шею.

В городе меня ждала вторая загадка, и, клянусь, она понравилась мне ещё меньше первой.

Колодезный двор был выметен дочиста.

До самого двора я добрался своим прежним, проверенным порядком, не отступая от него ни на волос: кинул черепок далеко вперёд, выждал тишину до противного звона в ушах, сделал быструю, приземистую перебежку от тени к тени. Город, казалось, не изменился ни на йоту. Те же слепые, выкрошенные временем проёмы окон, тот же пыльный бронзовый таз в пороге одного из домов; я обошёл этот таз по широкой дуге, с самым искренним и глубоким уважением к чужой собственности. У дома с провалившейся крышей я специально задержался и заглянул с улицы, прячась за косяком: кости лежали аккуратной кучкой, в точности как лежали вчера. Пересчитывать я их не стал — решительно не до того было.

Я даже не сразу понял, что именно не так впереди. Встал на пороге знакомого двора, привычно бросил очередной черепок — звук получился короткий, глухой, — вошёл по каменным плитам, ступая мягко, с носка, и просто почувствовал кожей: что-то не то. Воздух другой. Вид другой. Запах изменился.

Потом до меня дошло, и я замер, добела вцепившись рукой в шершавый дверной проём.

Скорпион исчез.

Огромная, шипастая туша размером с откормленную собаку, которую я три дня назад вскрыл, выпотрошил и оставил гнить на безжалостном солнце, — исчезла вся, целиком, до последней блестящей роговой пластины. Исчез отрубленный тяжёлый хвост с ядовитым жалом, который валялся отдельно, у самой поилки. Исчезли тёмные, насквозь пропитавшие песок пятна, где я, давясь тошнотой, выдавливал из раны густую липкую кровь. Исчезли даже мелкие крошки разбитого панциря и мой расколотый черепок-нож, геройски погибший в том бою. Песчаный нанос у самого каменного венца колодца, перепаханный нашей дракой так, что живого места не оставалось, теперь лежал ровный, идеально приглаженный, с аккуратными мелкими бороздками по краям. Словно кто-то огромный прошёлся по нему густым гребнем.

Двор прибрали. Тщательно, с дотошной любовью к порядку.

Только два предмета остались на своих местах во всём этом мёртвом великолепии: неподъёмная плита на колодце — и шестьдесят восьмой. Он сидел, неловко привалившись к каменному венцу, запрокинув голову к небу, в точности как сидел. И его личная, узкая полоса выглаженного песка была не тронута. Наша таинственная уборщица обошла мёртвого человека брезгливой стороной. Тушу твари она забрала, зловонную кровь стёрла без следа, а его — нет.

— Тебя тут, я погляжу, уважают, — сказал я ему очень тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Или брезгуют. Ты уж не обессудь, дружище, не обижайся. Я в местных обычаях пока не разобрался.

По спине у меня, прямо под грязной рубашкой, ходил холодный, колючий сквозняк, и я его не гнал прочь: пусть ходит, он сейчас по делу, отрезвляет. Город, который сам прибирает за собой, забирая трупы монстров и выглаживая дворы, — это город, в котором кто-то живёт. Кто-то очень большой, сильный и болезненно аккуратный. Просто живёт он совсем не так, как мы с шестьдесят восьмым, и я очень, предельно искренне надеялся не выяснять в ближайшее время, как именно.

Однако работать надо было всё равно. Жажде, раскалёнными когтями грызущей моё горло, было абсолютно плевать на загадки, невидимых уборщиц и выглаженный песок. Она требовала своего.

За рычагом я сходил на самый отшиб города, к своему старому сараю без крыши. Ещё в ту, первую, страшную ночёвку я приметил там отличный дверной брус — длинный, толстый, в полтора моих роста. Совершенно сухой, но на удивление крепкий: старая глина с него давно осыпалась, обнажив серую, как камень, древесину, а сердцевина звонко гудела под ногтем, не крошась. Выломать его из стены одной здоровой рукой и левой, которая после укуса всё ещё годилась только на четверть нормального хвата, оказалось каторжной работой на добрую половину «утра». Я раскачивал упрямую стойку, расшатывал пересохшее глиняное гнездо у основания, упирался здоровой ногой в крошащуюся стену и ругался ядовитым, злым шёпотом на трёх языках. Два из них я, кажется, выдумал прямо там, на месте, от натуги. Когда брус наконец сдался и с протяжным сухим хрустом подался, я сел вместе с ним прямо в пыльный песок, в обнимку, тяжело дыша. Какое-то время мы так и лежали вдвоём и тупо смотрели в низкое серое небо. Хорошее было мгновение. Тихое. Если подумать, с этим брусом мне вообще везло в жизни куда больше, чем с большинством двуногих.

Тащить его к колодцу пришлось волоком, через две пустые, гулкие улицы. Я обмотал толстый конец оторванной от рубахи тряпкой, чтобы он не гремел предательски по каменным плитам, перехватил его ремённой вязью, снятой с костяка — вот и пригодилась снасть, в первый же день, окупила себя с лихвой. И всё равно, каждые десять шагов я замирал, вжимаясь в холодные стены, и слушал. Город молчал в ответ. Город слушал меня. Мы делали это по очереди, играя в какую-то жутковатую игру, и я начинал к такому распорядку понемногу привыкать.