Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

что стал. Гладкий металлический номерок сорок первого, тот самый, что я с трудом срезал в темноте дрожащими руками, сейчас лежал у меня на шнурке, холодный, давящий на грудь. Я машинально тронул его через плотную ткань рубахи и тут же убрал руку. Мёртвый металл. Мёртвый город. Очередная галочка в длинном списке потерь.

Надо было срочно менять тему, иначе мы оба тут сдохнем от тоски ещё до того, как нас начнут жрать.

— В вагоне ты говорила, — сказал я, пытаясь вытащить нас обоих из этой невидимой ямы, — во сне, может, увидишь. Первый раз в жизни.

Сказал — и сразу понял, что ляпнул зря. Мой внутренний умный человек имеет дурную привычку появляться ровно на секунду позже нужного, когда слова уже вылетели изо рта и повисли в воздухе.

Но Сандра не обиделась. Она медленно повернула лицо к высокому, затянутому вечной мглой небу.

— Увидела. Темноту. Тут ведь совсем нет света, да?

— Нет. Почти нет. Так, серость. Грязь, размазанная по потолку. И редкие мутные зарницы, от которых только хуже.

— Я всю свою жизнь слушала, как люди вокруг рассказывают про цвета. Про красное, синее, зелёное. Думала: вот усну по-настоящему, войду во врата — и посмотрю сама, каково это. Уснула. Посмотрела.

Она провела узкой ладонью по неровному, выщербленному камню венца. Пальцы у неё были все в мелких, запекшихся царапинах, ногти обломаны и сбиты до мяса, под ними забилась густая грязь.

— Говорят, кому-то в областях снится солнце. Настоящее, яркое.

— Тут солнце паршивое, — сказал я со злостью, вспоминая тусклый блин над разбитым горизонтом. — Блёклое. Серое, как старая половая тряпка. Ничего ты не потеряла, Сандра.

— Врёшь.

— Вру. Небо тут — единственное, на что вообще можно смотреть, чтобы не свихнуться окончательно. Но оно того не стоит.

— Вот и смотри за двоих. А я буду слушать за двоих. Договорились?

Сделка. Честная, сухая, простая как обломок кирпича по голове. С такими сделками здесь жить можно. Иногда даже удаётся выжить, если повезёт с напарником и если напарник не окажется гнидой.

— Почему не подошла ко мне раньше? — спросил я. Этот вопрос мучил меня больше всего, саднил, как ржавая заноза под ногтем. — Шесть дней. Ты шла за мной шесть дней по пятам и молчала, как рыба об лёд.

— Потому что я слепая. — Она сказала это абсолютно ровно, без малейшего нажима на жалость. Простая констатация уродливого факта. — Кому здесь, в этих долбаных Песках, нужна слепая девчонка? Калека — это обуза. А с обузой в таких местах не доходят. Я думала так: пойду следом на расстоянии. Если ты вдруг найдёшь людей, лагерь, свет — выйду за тобой следом. Если погибнешь по дороге — тебе хотя бы не придётся знать, что у тебя за спиной кто-то есть. И умирать с паскудной мыслью, что ты кого-то не спас.

— Дура.

— Возможно. — Теперь она усмехнулась куда заметнее, обнажив неровные зубы. — А потом ты сел у этого колодца и громко, с выражением сказал, что тебе нужен человек. Любой живой человек. Желательно разговорчивый. Я подумала, послушала и решила, что идеально подхожу под эти высокие критерии. Пришла наниматься.

Я открыл рот. Закрыл. Вчера я, значит, сидел тут, привалившись к ледяным камням, жалел себя и откровенно ныл в пустую темноту о своей несчастной доле. А пустота в это время внимательно слушала меня в оба уха, тщательно проверила условия найма и вежливо явилась на работу.

— Беру, — сказал я. Горло вдруг стало противно тесным, словно я проглотил горсть песка. Совершенно не вовремя. — Жалованье — половина всего, что мы тут с тобой добудем. Довольствие с первого дня, как положено по уставу. Но для начала надо снять тебя с этой печки.

— Печка холодная, — резонно заметила Сандра, потирая худые плечи, обтянутые серой тканью.

— Значит, это плохая печка. Будем менять.

* * *

Дело было скверное, зато предельно понятное в своей скверности. Сандра сидела на высоком венце. Скорпионы почему-то не лезли на гладкий камень, видимо, им там было не за что зацепиться когтями, но весь рыхлый чёрный песок вокруг венца безраздельно принадлежал им. До спасительных плит, где лежал я, было ровно девять шагов. Её коротких, осторожных шагов. Вслепую. По живому, кишащему верной смертью наносу.

У нас на двоих было четыре нормально работающих чувства. И ещё моя давняя, въевшаяся в подкорку привычка лезть в самые отвратительные неприятности с куском битой глины в руке. Несметное богатство, если не придираться к мелочам вроде скорой смерти.

— Они чуют дрожь песка, — сказал я, до боли в глазах всматриваясь в шевелящуюся поверхность. — Тот большой на голос не шёл. На шаг — шёл, как привязанный. Я буду кидать мелкие черепки в дальний угол двора. Ходячие побегут туда на вибрацию. Один мой щелчок пальцами — твой шаг. Два щелчка — замри и не дыши.

— Один — шаг. Два — замри, — чётко, как солдат, повторила Сандра. — А лежачие? Они никуда не побегут, они спят.

— Лежачих я вижу. Двоих.

— Их трое.

— Трое. Один лежит у камня справа. Я поведу тебя чуть левее, в обход.

— Левее у каменной поилки сейчас ходячие. Скребутся.

— Уведу. Постараюсь увести.

Я тяжело лёг грудью на холодную плиту, вытянулся и опустил лицо почти к самому песку. Жёсткий неровный камень больно давил в рёбра. Левая рука под грязной повязкой взвыла новой порцией ноющей боли, потому что ей, очевидно, тоже очень хотелось активно участвовать в этом общем празднике жизни. Я прищурился и просмотрел будущую дорожку от венца до края плит: вот тут небольшой песчаный бугорок, потом ровная плешь, мелкий, едва заметный след от клешни, дальше чуть более тёмная полоска. Ровно девять шагов по прямой. Если она от страха шагнёт шире — будет семь, но широкий шаг с размаху глубже продавит песок. Гнезду такое грубое письмо явно не понравится, и они обязательно придут читать ответ, вооружившись жалами.

Я заставил себя выдохнуть, проверил маршрут ещё раз и приказал себе не торопиться. Черепков у меня осталось всего пять крупных, увесистых, и небольшая горсть совсем мелкой крошки; каждый мой бросок должен был купить ей ровно один безопасный шаг, максимум два, если повезёт. В дальнем углу колодезного двора песок был рыхлее, там дрожь от удара уходила глубже и звала громче. А вот у самой поилки лежал гладкий камень: если промажу и попаду в него — будет резкий звон, и тогда весь двор радостно поднимет хвосты с жалами. Прекрасная арифметика. Простая, понятная, смертельная. И всё это великолепие зависело от