Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Чисто. Ровно. Идеально. Ни развороченного каменного гнезда, ни чёрных пятен слизи от нашей драки, ни девяти тяжёлых отпечатков моих ботинок от входа. Просто чёрная, девственная гладь песка, словно здесь не ступала нога человека с самого начала времён.

— Тогда берём воду и уходим, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровнее, чем я себя чувствовал на самом деле. — Прямо сегодня. У меня нет ни малейшего желания проверять, что будет, если этот любитель чистоты решит задержаться на сто вдохов.

* * *

Прежде чем лезть к колодцу, Сандра обошла весь двор по периметру. Так у нас завёлся порядок, наш личный негласный устав на всю оставшуюся дорогу: прежде чем шуметь, рвать пупы и работать — слушать. Она прошла по серым камням медленным, текучим, почти кошачьим кругом. Останавливалась у каждой стены, у каждого чёрного дверного проёма, наклоняла голову, замирая, как легавая на стойке. Я стоял столбом и ждал, не смея даже переступить с ноги на ногу, чтобы хрустом песчинки не сбить ей слух.

— Гнездо спит, — негромко доложила она, вернувшись ко мне. Голос звучал ровно и сухо. — Глубоко спит. После того как пройдёт уборщик, эта дрянь долго не вылезает наружу. Видимо, боятся, что их тоже сотрут вместе с мусором. В домах вокруг пусто… по крайней мере, в этом квартале. Дальше, ближе к середине мёртвого города, что-то есть, скребётся. Но оно далеко и не к нам. Работаем.

Я коротко кивнул, хотя она этого не видела. С таким сухим, ледяным спокойствием доклада я бы, наверное, и в горящий дом полез без долгих раздумий. Великое дело — когда рядом с тобой есть кто-то, кто может уверенно сказать, что у тебя за спиной ничего не лязгнет челюстями, пока ты занят делом.

Колодезная плита ждала нас на прежнем месте: плоская, неподъёмная каменная дура, круглая, как луна, и тяжелая, как чужие грехи. Мои клинья, вбитые в щель целую вечность — то есть неделю — назад, всё ещё торчали на месте. Полпальца выигрыша у вечности.

Я подобрал наш деревянный брус — тяжёлую, почерневшую от времени дверную балку, которую мы притащили с собой на горбу. Выкопал в уплотнённом песке неглубокую ямку, поставил опору под самый груз — гранёный, твёрдый камень, подбитый пяткой вплотную к каменному венцу колодца. Подсунул конец рычага глубоко под плиту, до самого упора. Показал Сандре её место у дальнего конца бруса, похлопав по дереву.

Себе я взял позицию ближе к опоре. Там плечо рычага короче, давить в разы тяжелее, зато туда же первым приходит вся беда, если точка опоры поедет или брус хрустнет. А мне мои кости было как-то привычнее собирать.

Перед тем как навалиться, я зубами и здоровой правой рукой туго перемотал левое предплечье — то самое, которое неделю назад ласково отметил жалом сторож гнезда. Грязная, дурно пахнущая тряпка, стягивающая плоть. Краснота вокруг раны вроде бы сошла, багровая горячая опухоль тоже спала, но под серьёзным весом пальцы ещё отчаянно врали. Хватка то была железной, то исчезала вовсе. Я сжал брус, разжал, снова сжал. Большой палец слушался нормально, безымянный и мизинец запаздывали, как пьяные матросы. Проверять эту задержку под многопудовой плитой, когда она поедет прямо на тебя, было бы верхом идиотизма. И я сказал Сандре прямо, без утайки и ложной гордости:

— Рука у меня сейчас — полторы, а не две. Если сорвётся, ловить не смогу, раздавит к чертям.

Она положила узкие ладони на шероховатое дерево балки, примериваясь к весу.

— У меня глаза — ноль, а не два, — ровно и без эмоций ответила она. — Сработаемся. Как-нибудь вытянем.

Она чуть сдвинула ноги, ища в песке твёрдую опору для рывка.

— Михель в артели всегда говорил: запомни, камень стонет туда, куда упадёт. Если плита застонет на меня — толкай от себя, не тяни.

— А если застонет на меня? — поинтересовался я, оценивая габариты плиты.

— Тогда стонать будешь ты, — спокойно сообщила Сандра. И не было в этом никакой издёвки, простая констатация паршивого факта. Задавит — будешь стонать. Логично.

— Утешила. Прямо крылья за спиной выросли.

— Я слушаю мир, Марк, а не утешаю сирот. Взялись. На выдохе. И-и-и…

Мы повисли на брусе вдвоём.

Я вжал ноги в песок, стиснул зубы так, что в челюстях явственно хрустнуло, и бросил весь свой вес вниз. Плита поддалась далеко не сразу. Сначала старое дерево рычага глухо затрещало, жалуясь на непосильную работу, напряглось, выгнулось тугим луком. А потом камень дрогнул.

Плита пошла. Туго, с мерзким, зубовным скрежещущим звуком, от которого заныли корни зубов, но пошла. Палец высоты. Два. Я быстро пнул ногой приготовленный клин, загоняя его дальше под край, глубже в щель, чтобы зафиксировать нашу жалкую победу.

— Держи! Перехватываемся!

Мы чуть отпустили нажим, плита тяжело осела на клин, мы перехватили брус поудобнее, набрали воздуха и снова рухнули на него всем телом. Три пальца. Ладонь.

Из образовавшейся тёмной щели внезапно пахнуло таким ледяным, мокрым холодом, что у меня крупной дрожью затряслось всё внутри — всё, что умело хотеть пить. Запах воды. Скрытой, запертой под тяжёлым камнем, старой, тёмной воды. У меня мгновенно пересохло во рту так, что язык намертво прилип к нёбу.

— Опора! — вдруг сдавленно выдохнула Сандра, не отпуская бруса и не меняя позы. — Слышу — едет опора!

Я резко скосил глаза вниз: мой гранёный камень-опора, подложенный под рычаг для верности, медленно, по волоску, неумолимо уходил в рыхлый чёрный песок под чудовищным весом плиты. Перекос. Плита, висящая сейчас только на нашем гнущемся рычаге и одном хлипком деревянном клине, стала разворачиваться. Тяжело, лениво, с отвратительным протяжным скрежетом по камню. И этот скрежет шёл прямо на меня.

Стон. Камень стонал — глухо, угрожающе, утробно — и стонал он точно в мою сторону.

— Подсыпай под правый край! — Сандра бросила рычаг, рухнула на колени и принялась неистово, как собака, грести чёрный песок обеими руками, забивая его под крен опоры. — Не держи на себя, дурак! Толкай! Толкай от себя!

Я толкнул. Рванул брус от себя по её голосу ещё раньше, чем мозг успел обработать команду «почему». Просто тело само вспомнило, как она точно так же, не думая ни секунды, шагнула на мой щелчок пальцев через кипящее скорпионье гнездо. Я упёрся ногами в землю и выдал такое отчаянное усилие, что в глазах потемнело, а в левой