Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

сказать — стань камнем. Мы втиснулись в зазор между мёртвым корытом и стеной — в щель шириной от силы в локоть. Я рыбкой нырнул первым, с размаху ободрав плечо о шершавую кладку. Сандра вжалась рядом, вдавив спину в мой бок так, что у меня хрустнули рёбра. Камень колол лопатки, чёрная пыль мгновенно забилась за шиворот и в нос, её острый локоть упёрся мне точно под сердце. Неделю назад я бы, наверное, сгорел со стыда от такой телесной тесноты с девчонкой. Или попытался бы отшутиться, чтобы скрыть, как колотится пульс. Теперь я готов был обнять эту проклятую каменную поилку как родную мать, лишь бы она прикрывала мой левый фланг, и яростно молился, чтобы у меня сейчас не зачесался нос.

А потом пришёл звук. И думать я перестал. Вообще.

Шшшш.

Ровное, широкое, неторопливое скольжение. Как будто весь этот огромный двор перед нами чистили исполинской полотняной метлой, только никакой метлы не было и в помине. Звук вполз в устье улицы, грузно помедлил, словно принюхиваясь у входа во двор, и тяжело потёк внутрь, затапливая пространство.

Из своей каменной щели я видел лишь узкую полосу земли под выщербленным краем корыта — ладонь высотой, не больше. Чёрный песок, кусок пыльной плиты, валяющийся мусор. И в этой полосе появился он.

Край.

Просто край чего-то — тёмный, неясный, тошнотворно мягкий на вид, волочащийся по песку с монотонной неизбежностью чумы. Подол огромного плаща, только плащ был живой, и хозяина в нём отродясь не водилось. Он шёл странной, тяжёлой волной: то ли слипшаяся от вековой пыли грубая ткань, то ли бугристая старая кожа, то ли какая-то дрянь, для которой ещё не придумали названия. Он мягко, почти любовно гладил песок, и там, где он проходил, не оставалось ничего. За ним тянулась абсолютно ровная, матовая, мёртво-гладкая, стёртая полоса. Ни следа, ни камушка.

Подол. Я назвал его так про себя в ту же секунду — без всякой усмешки, без своей спасительной иронии, лишь бы хоть как-то назвать эту мерзость. Безымянное всегда убивает быстрее, потому что ты даже не знаешь, от чего бежишь.

Подол тёк через двор медленно, по-хозяйски, никуда не торопясь. Я попытался скосить глаза вверх, чтобы разглядеть, что там, выше этого шуршащего края, — и не смог. Над волочащейся кромкой моё зрение просто соскальзывало вбок, отказываясь цепляться за форму. Точно так же оно соскальзывало с серой морочной деревни на Гиблой миле, когда глаза наотрез отказывались передавать мозгу то, что видели. От этого внезапного узнавания меня замутило, желудок поджался к самому горлу.

Он прошёл прямо по разорённому гнезду тварей. Скорпионы, которых мы только что били не на жизнь, а на смерть, и которые там кипели чёрным варевом, молчали мёртво. Ни тика, ни шороха хитина, ни щелчка жвал. Вся их подколодная древняя наука сводилась, видимо, к одному-единственному нерушимому правилу: при нём не быть. Не дышать, не существовать, не отсвечивать. Подол стёр следы нашей недавней свалки так же легко, как тряпка стирает мел с доски. Стёр воронку от ядовитого жала, в которую я чуть не свалился. Стёр мои черепки от разбитой кружки — я явственно слышал, как они тихо и сухо хрустнули, втянувшись куда-то в эту тёмную, ползучую массу. Дошёл до края каменных плит, плотным кольцом опоясывающих колодец.

И остановился.

Шуршание смолкло разом, как ножом обрубили. В наступившей звенящей тишине у Сандры под лопаткой гулко билось сердце — или это было моё собственное, стучащее ей прямо в спину? Мы лежали так тесно, намертво спрессованные страхом и камнем, что уже нельзя было разобрать, где чьё тело, где чей пот и чей ужас.

Он стоял ровно на границе чёрного песка и серого камня. Я не видел его целиком — только эту неподвижную тёмную массу волочащегося края в своей жалкой щели-бойнице — и не дышал. Совсем. Воздух в лёгких стал тяжёлым, как расплавленный свинец, и жёг изнутри. Плиты он не трогал. На плитах, я готов был поклясться чем угодно, были наши следы — свежие, пыльные отпечатки ботинок, я сам их видел, когда мы отступали к стене, — но он их не брал. Не мог зайти на камень? Не хотел мараться? Кто его разберёт. Он просто стоял и ждал.

Сандра считала. Я понял это по её тонким, пыльным пальцам, вцепившимся в меня: она медленно, с неумолимой методичностью пыточного метронома, выстукивала на моём предплечье свои вдохи. По одному. Короткое нажатие — вдох. Я лежал, глотал собственную колотящуюся кровь в пересохшем горле, и тоже начал считать её стуки, потому что больше в этом мире не за что было держаться.

Сорок. Пятьдесят. Шестьдесят.

Каждая цифра падала в мозг тяжелой каплей. Мышцы свело судорогой. Я чувствовал, как по виску течёт пот, едкий и горячий, и молился, чтобы он не попал в глаз, потому что моргнуть я бы сейчас не смог.

Она нажала семьдесят три раза, когда шуршание возобновилось. Так же неожиданно, как прервалось. Тёмный край дрогнул, пошёл мелкой маслянистой волной, и Подол потёк прочь. Со двора, обратно в провал улицы, дальше, тише, сливаясь с бесконечной темнотой Песков, пока звук не растворился в полном ничто.

Мы не шевелились ещё очень долго. У меня затекла и онемела нога, а левая, раненая рука, которую я придавил своим же весом, начала тупо, пульсирующе ныть, напоминая, что я всё ещё жив. Острый край поилки впился в рёбра так, что, казалось, оставит там кровоточащую борозду на всю оставшуюся жизнь.

Наконец, Сандра выдохнула мне прямо в грязное плечо, горячо и прерывисто:

— Обычно он слушает сорок вдохов и уходит. Я знаю. Я при нём лежала четыре раза, Марк. Сейчас — семьдесят три.

— Это из-за моего крика? — хрипло спросил я. Горло пересохло так, что слова царапали глотку, как битое стекло.

— Не знаю. — Она с усилием упёрлась руками в камень, выбралась из нашей спасительной щели наружу и села на песок, болезненно морщась и потирая отлежанный бок. Волосы у неё спутались в пыльный колтун, лицо было серым, почти землистым. — Он не охотится, Марк. В том-то и дело. Я ни разу не слышала, ни от кого в артелях не слышала, чтобы он кого-то взял или разорвал. Он просто стирает. Делает чисто. Но сегодня он стоял и слушал нас почти вдвое дольше обычного, и мне это категорически не нравится. Когда глухая уборщица вдруг начинает пристально прислушиваться к жильцам — жди серьёзных перемен. И не к лучшему.

Я кряхтя