Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Плита, вместо того чтобы радостно съехать на мои ноги и превратить их в кровавое месиво с торчащими костями, повернулась на вбитом клине, как на железной оси. Она со скрежетом проползла краем по каменному венцу колодца и грузно, с глухим ударом легла, наполовину открыв чёрный, круглый зев.

Песок под опорой осыпался в ямку уже после этого, с тихим, почти обиженным шорохом. Если бы Сандра своими чуткими ушами не услышала этот ползущий звук раньше, чем опора поехала всерьёз, сейчас у меня вместо ног была бы очень короткая, плоская история.

Я отбросил бесполезный теперь брус, упал на колени, содрав кожу, и намертво вцепился в край венца.

Из зева пахнуло.

Знаете, чем пахнет настоящая, чистая вода, когда её не было целую вечность, когда ты неделю глотал ржавую муть, от которой мучительно сводит кишки? Ничем. Она пахнет абсолютным, кристальным ничем. И это лучший, самый одуряющий запах на свете. Холодный, гулкий, пахнущий стылым камнем и недосягаемой глубиной.

Мы лежали животами на грязных плитах, свесив головы над чёрным провалом, и просто дышали этим сырым, тяжелым воздухом, как сумасшедшие, не в силах оторваться.

— Глубоко? — спросила Сандра. Голос у неё чуть звенел, подрагивал, выдавая то, что она изо всех сил пыталась скрыть за своим деловитым спокойствием.

Я пошарил вокруг непослушной рукой, нашёл камешек и бросил его вниз, в абсолютную темноту.

Летел он недолго. Через удар сердца снизу пришло отчетливое, сочное: плюм.

Я никогда в своей паршивой жизни не думал, что смогу заплакать от звука. Я и не заплакал, конечно. Ничего подобного. Просто запершило в горле от проклятой пыли. От пыли, ясно вам? А глаза заслезились от резкого холода из колодца.

— Три моих роста, — уверенно сказала Сандра, послушав затихающее эхо. — Может, четыре, если с запасом. Давай свою снасть, счетовод. Будем добывать.

Снасть у меня была богатая, ничего не скажешь, прямо на зависть королям: помятая металлическая фляга убитого шестьдесят восьмого, сухая, растрескавшаяся ремённая вязь с какого-то мёртвого каравана, найденная в Песках, и пробка. Пробку я отвинтил дрожащими пальцами и сунул глубоко в карман, чтобы фляга могла сразу тонуть, а не плавать на поверхности дурацким поплавком.

Я примерил вязь, опустив её вниз. Не хватило. Сильно не хватило — три коротких шага ремня против четырёх ростов колодезной глубины.

— Не достает, — мрачно констатировал я, вытягивая ремень обратно.

— Рви, — коротко приказала Сандра, мотнув головой на меня.

Мы довязали нехватку широкими полосами ткани от моей многострадальной рубахи. К этому дню она и так уже была наполовину разобрана на хозяйственные нужды: из неё вышли отличные обмотки на ноги, жгут, повязка на раненую руку, теперь вот получился канат. Если так пойдёт дальше, к этой мифической жилке света я приду в одних портках, грязный как черт, худой как скелет, зато с полным боевым и походным снаряжением.

Я крепко-накрепко, на три узла обвязал горлышко фляги, проверил узел на разрыв, дёрнув со всей силы, и стал медленно опускать её в темноту. Я слушал, как она идет. Глухой стук жести о каменную стенку колодца. Буль — коснулась поверхности. Легла на бок на воду. Кх-кх-кх — забулькала, жадно набирая тяжесть.

Руки у меня подрагивали, и вес тут был совершенно ни при чём. Меня трясло от первобытного, звериного нетерпения.

Я вытянул мокрую, отяжелевшую флягу наверх. Вода текла по металлу, капала на сухой камень, оставляя тёмные круглые следы.

Первую флягу мы выпили пополам. Прямо из горлышка, по очереди, жадно, захлебываясь, проливая на подбородок, тут же, стоя на коленях на краю колодца. Вода была ледяная, обжигающая нёбо, с жестким каменным привкусом и чуть отдавала горькой старой бронзой. Я пил, и чувствовал, как этот благословенный холод идёт по мне вниз, до самого дна желудка, до онемевших пяток, оживляя пересохшую, мёртвую плоть. Сандра держала флягу обеими руками, как величайшую святыню. После каждого глотка она задерживала дыхание и прислушивалась к себе изнутри, словно проверяя, как вода растекается по жилам, питая тело.

Мы не сказали друг другу ни единого слова, пока дно не показалось. Моя старая кредиторша, жажда, посмотрела на это дело, поняла, что здесь ловить больше нечего, и впервые за бесконечную, пыльную неделю ушла. Без процентов и не прощаясь.

— За шестьдесят восьмого, — хрипло сказал я, поднимая вторую, только что вытянутую из глубины флягу.

— За колодец, — отозвалась Сандра, вытирая мокрые губы тыльной стороной ладони. — И за того безымянного, кто его закрыл. Он знал, что делает, Марк. Открытую воду здесь, в мёртвом городе, быстро выпило бы злое солнце. Или в ней стали бы плодиться твари.

Мы сели наполнять тару. Наполнили под завязку мою металлическую флягу — ровно сорок глотков, под самую резьбу пробки. Наполнили её маленький глиняный кувшинчик — ещё восемь. Я попил из колодца ещё, про запас, давясь ледяной водой, сколько вообще влезло в стянутый желудок, и Сандра сделала то же самое.

Сорок восемь глотков тары на двоих — это не богатство, если говорить по чести. Это дней пять жизни, если идти очень скупо, экономить каждый плевок и не потеть кровью. Нам до зарезу нужен был какой-нибудь кувшин, старый горшок, бурдюк, бочка — что угодно ёмкое, чтобы тащить спасительную влагу. Но это была уже забота завтрашняя. Сейчас у нас была вода.

Плиту мы совместными усилиями сдвинули обратно, навалившись на рычаг с другой стороны. Оставили только узкую щель в ладонь толщиной: так и от солнца с тварями источник надёжно закрыт, и рычагом в следующий раз взять можно будет без такого лютого надрыва жил и стона камня.

Пока я, ругаясь сквозь зубы, возился с неподатливыми клиньями у плиты, мы успели поговорить о главном. О дороге дальше. Я рассказал ей про жилку света: тонкий, бледный луч, который иногда стоит над чёрными грядами, мигает через ровные промежутки. Промежутки эти я раньше мерил портянкой — завязывал узлы, потому что других часов проклятые Пески мне не выдали, а считать вдохами я не умел.

— Михель шёл к своему столбу света одиннадцать дней, — задумчиво сказала Сандра, сидя на камне и грея руки о колени. — Но он шёл по той стороне, при солнце, в нормальной обуви и с целой артелью опытных ходоков. Сколько, по-твоему, до твоей жилки?

— Не знаю. — Я вытер пот со лба здоровой рукой. — Десять дней. Пятнадцать. Может, больше. Она далеко, Сандра. Реально далеко. Как тоненькая трещинка в печной дверце, когда смотришь из тёмной комнаты.

— Значит, выходим с полной тарой