Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

и чувствовал, как медленно, мучительно затекает правое плечо. Пошевелиться было нельзя. Ни на дюйм. Ни на волос. Любой случайный шорох, звон пустой фляги об камни, даже слишком громкий глоток вязкой слюны мог стать прямым приглашением для того, что тяжело и влажно дышало снаружи. Я попытался отвлечься, пересчитывая трещины на потолке, но в непроглядной темноте они сливались в одну сплошную нависающую угрозу. Подол — так мы прозвали эту дрянь за шелестящий звук — не издавал обычных звуков шагов. Он просто переносил свой вес с лапы на лапу, и от этого чёрный песок снаружи шуршал с омерзительной, вкрадчивой мягкостью.

Сандра дышала так тихо, что временами я вообще переставал её слышать. В такие долгие, тягучие моменты липкий, ледяной пот прошибал меня от затылка до самой поясницы: жива ли? Жива. Снова слабый, выверенный до миллиметра вдох. Сто сорок раз, пока за стеной переминается нечто, способное выпотрошить нас обоих одним небрежным движением. Великолепно. Просто эталонное гостеприимство. Отличный курорт, надо будет обязательно порекомендовать друзьям, если когда-нибудь выберусь из этих проклятых областей живым и заведу себе друзей.

— Он знает, где мы спим, — голос Сандры прозвучал неожиданно громко и сухо, когда серое, похожее на грязный, свалявшийся войлок небо над головой чуть отпустило ночную черноту. — Уборщица запомнила жильцов. Уходим сегодня же.

Спорить я не стал. Да и с чем тут было спорить? Когда то, что не охотится на тебя явно, а просто стоит и дышит тебе в затылок во сне, начинает методично ходить за тобой по пятам, самое подходящее время выяснить, насколько ты ему вообще интересен, — желательно издалека. С другого, самого дальнего конца этой вымершей пустыни. Я сел, с протяжным скрипом распрямляя одеревеневшую спину. Суставы хрустнули так громко, что в пустом каменном мешке это отдалось, как ружейный выстрел на площади. Напарница даже ухом не повела, её тонкие грязные пальцы уже деловито и быстро ощупывали наши нищие пожитки, методично проверяя каждый узел.

План на грядущее местное «утро» был до смешного, до обидного короткий. Выжить, напиться вдоволь, убраться подальше. Если чуть подробнее: поскорее дойти до колодезного двора, долить нашу скудную тару до самых краёв, поискать в крайних брошенных домах квартала какой-нибудь целый горшок. Что угодно ёмкое, хоть старый кувшин, хоть медный таз, хоть выдолбленную тыкву, лишь бы не текло. А потом — немедленно выйти к высоким скалистым грядам на горизонте до того, как этот мёртвый город придумает нам новые, ещё более изощрённые приключения. С больной фантазией у этого места всё было в полном порядке, я уже успел оценить широту его размаха.

Город, впрочем, придумал быстрее, чем мы успели собраться.

* * *

Всё началось со звона.

Мы только-только связывали в узлы наш пыльный, убогий лагерь, когда ухо уловило знакомую, мерзко режущую нервы ноту. Тонкую, пронзительно-металлическую, зудящую у самой земли, словно кто-то быстро и без остановки водил ржавым гвоздём по стеклу.

Слепень. Второй. Третий. Десятый.

Я резко обернулся, едва не выронив копьё из онемевших пальцев. Над крохотным глиняным кувшинчиком Сандры, над мокрой, набухшей деревянной пробкой нашей единственной фляги, над тёмным, почти чёрным пятном на песке, где мы вчера по дурости пролили пару глотков, толклось уже целое облачко. Оно висело в неподвижном, затхлом мертвом воздухе, переливаясь грязным, тусклым серебром в сером свете, и росло с каждым ударом перепуганного сердца. Звон становился плотнее, назойливее, он ввинчивался прямо в мозг, обещая скорую и очень неприятную развязку.

— Вода, — сказал я с глухой досадой, физически чувствуя, как противно стынет взмокшая шея. — Они чуют нашу воду. Третье правило выживальщиков работает в обе стороны, Сандра: теперь мы для них — мокрое. Мы пахнем жизнью, а жизнь здесь жрут с особым аппетитом.

— Заматывай. — Сандра уже резким движением стягивала с пояса запасную тряпку, её руки двигались быстро, экономно и невероятно зло. — Пробку, горло, всё мокрое — немедленно прячь в сухое. Быстро, Марк. Каждую грёбаную щель закрывай.

Мы бросились паковать наше главное, наше единственное сокровище. Замотали баклажку и хрупкий кувшинчик в три толстых слоя грязной ткани, перетянули узлами так туго, что мои пальцы побелели от натуги, а ногти впились в ладони. Запихнули всё это в самую тёмную глубину заплечного мешка. Я с размаху упал на колени, обдирая кожу об острые осколки камней, и стал лихорадочно засыпать вчерашнее влажное пятно сухим, как мелкая печная зола, песком. Сгребал его широкими горстями, швырял, безжалостно трамбовал кулаками, пока от влажного следа не осталось ровным счётом ничего, кроме ровной, безликой серой пыли. Стайка серебряных слепней покрутилась над взрытым местом, обиженно, с надрывом позвенела, потеряла былой интерес и начала медленно, неохотно редеть, растворяясь в воздухе. Я шумно, с протяжным свистом выдохнул, утирая грязный пот со лба изорванным рукавом куртки. Пронесло. Очередная мелкая пакость Песков отменяется за явным недостатком улик.

И тут Сандра замерла.

Она всё ещё сидела на корточках, крепко прижимая к груди замотанную флягу, но её лицо вдруг резко поднялось. Слепые глаза уставились куда-то поверх моей головы, точно в сторону пролома в стене, а всё её тело напряглось, как натянутая до предела стальная струна перед прыжком. Я слишком хорошо знал эту позу. Ничего хорошего она не предвещала нам обоим.

— Поздно, — ровным, совершенно безжизненным голосом сказала она. — Идёт.

Я похолодел. Мои уши не слышали ровным счётом ничего, кроме заполошного, барабанного стука собственной крови в висках, но я давно и очень крепко усвоил одно золотое правило: если слепая напарница говорит «идёт», значит, надо не прислушиваться, а срочно искать, чем бить или куда падать. А желательно — и то, и другое сразу, без лишних вопросов.

— Подол? — одними побелевшими губами спросил я. В горле пересохло настолько, что язык казался суконной тряпкой, забытой на солнце.

— Нет. На ногах. Тяжёлая. Очень тяжёлая, Марк, — я таких массивных тут ещё ни разу не слышала. — Она медленно, словно боясь спугнуть нарастающий звук или лишним шорохом выдать нас, повернула лицо к городу. К той широкой пустой улице, что прямо вела от колодезного квартала. — Из-под земли вышла. Из глубокого города. Идёт на наш звон — прямо, не сворачивая, как по натянутой нитке.

— Большой скорпион? Как тот, у колодца, которого мы вчера с таким трудом прикончили?

— Больше твоего большого. Вдвое больше. И гораздо злее: слышишь?

Теперь услышал и я. И, честное слово, лучше бы я оставался глухим на оба уха.

Это был далёкий, но отчётливый, частый, совершенно сухой костяной перестук. Будто по растрескавшейся старой каменной мостовой гнали огромную, тяжело