Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

прежнее жало на этот тяжёлый бронзовый коготь. Старый шип, что верой и правдой служил мне, я не выбросил — сунул на пояс, про запас. В Песках за такое острое добро держатся обеими руками. Остриё копья стало несравнимо лучше прежнего. Моё оружие росло и злело вместе со мной.

— Михель говорил, — Сандра осторожно провела пальцем по бритвенно-острой кромке нового жала и уважительно присвистнула, — за жало гнездовой матки лоденский скупщик давал тридцать крон, даже не глядя на весы. Не вздумай его потерять по дороге.

Тридцать полновесных крон. Я нёс теперь на поясе тридцать крон — больше, чем видел за всю свою прошлую нищую жизнь разом. Если, конечно, донесу его до той стороны, до врат. Закон границы я крепко помнил с подслушанных приютских пересудов: что на тебе при выходе из области — то твоё по праву, никто из таможни не отнимет, этим безумные ходоки и живут. Янтарь, сонная сталь, редкая кость — всё это баснословно дорогое добро родом из таких вот проклятых мест.

Я на мгновение закрыл глаза и мысленно прошёлся по лоденской бирже, мимо зарешёченных окошек скупщиков, с этим серповидным жалом на поясе. И впервые подумал: Пески убивают, да, жестоко и быстро. Но за кое-что тут всё-таки щедро платят. Платят так, что можно купить себе новую, чистую жизнь.

— Половина твоя, — сказал я Сандре, возвращаясь в мрачную реальность. — Уговор есть уговор. Работаем в доле.

— Пятнадцать крон. — Она медленно попробовала эти немыслимые слова на вкус, словно боясь обжечь язык. — Я никогда в жизни не держала в руках и пяти.

— Привыкай. У нас на редкость прибыльное предприятие вырисовывается: два налёта — два шикарных трофея. Осталась сущая ерунда — дожить до кассы.

Дальше: мясо. Много мяса, белого, плотного, как хорошая парная свинина. Мы потратили на разделку добрый час. Сандра работала вслепую, но её пальцы знали анатомию смерти лучше любого городского мясника. Она безошибочно находила сочленения панциря, поддевала их острым краем кремня, а я орудовал ножом, вырезая куски белой плоти. Мы нарезали его длинными полосами и развесили на краю каменной поилки — Сандра сказала, что сухой здешний воздух высушит его за день-два не хуже любой мясницкой коптильни. Резал я, поминутно морщась от резкой боли в боку, вешала она. На ощупь, ровно, полоса к полосе — у неё это выходило куда аккуратнее, чем у меня с двумя зрячими глазами. Отличный дорожный припас на целую неделю сытой жизни. Широкую хитиновую пластину с её спины, выгнутую глубоким лотком, я отложил тоже: чем не таз? В нашем хозяйстве, начатом вчера с пары жалких черепков, это была уже непозволительная роскошь.

И, наконец, вода. Ради чего всё и затевалось. Мы долили всю нашу тару до самых краёв — фляга, туго перемотанная тряпками, кувшинчик, сорок восемь больших глотков под самую пробку. А потом я припал к каменной лужице и напился сверх того, до громкого бульканья в животе. Треснувшие рёбра протестовали при каждом глотке, но я их с удовольствием игнорировал.

К местному, всё такому же серому «вечеру», когда мясо подвялилось до твёрдой тёмной корки, мы собрали лагерь. И впервые были готовы в дальнюю дорогу по-настоящему: вода, сытная еда, оружие, годная тара, четыре обострённых чувства на двоих и чёткий план из трёх слов.

Перед самым уходом я сделал ещё одно дело. Маленькое и совершенно бесполезное с точки зрения выживания в Песках. Подобрал у колодезного венца плоский гладкий черепок, с усилием нацарапал на нём новым жалом «68 — вода» и положил мёртвому на его иссохшие колени. Если сюда когда-нибудь выйдет кто-то из наших, из партии, — пусть знает: колодец живой, открывается рычагом, спасибо вот этому безымянному человеку с затёртым номером на куртке. В приюте так иногда помечали верные, безопасные ночлеги на чердаках. Пусть и здесь будет хоть какой-то мизерный человеческий след среди этой хтони.

— Что ты там скребёшь? — подозрительно спросила Сандра, заслышав звук камня о камень.

— Оставляю расписку. — Я тяжело поднялся, привычно держась рукой за бок. — Мы ему сильно должны, между прочим. Флягу, чистую воду и отличную гранитную плиту.

— Тогда правильно, что расписку, — совершенно серьёзно кивнула она. — Долги надо признавать письменно. Михель так говорил про артельные паи.

Я оглядел залитый тусклым светом разорённый двор напоследок. Плита косо лежала на наносе, разрубленная матка растекалась тёмными пятнами по плитам, шестьдесят восьмой всё так же тихо сидел у венца с моей распиской на коленях. Я мысленно отчитался ему: колодец твой работает, перебоев с водой нет, сторожей больше нет, прости за небольшой беспорядок — уборщица приберёт.

— Марк, — неожиданно тихо и странно сказала Сандра.

Я обернулся. Она стояла у самого выхода со двора, повернувшись лицом к дальней гряде — той самой, через которую лежал наш долгий путь, — и лицо у неё было такое, какого я ещё никогда не видел. Не страх. Хуже. Сбивающая с ног, полная и абсолютная растерянность.

На далёком скалистом гребне гряды, высоко в сером сумрачном свете, ровно горели два жёлтых огонька. Маленькие, парные, на высоте крупной собачьей холки. Они не приближались. Они просто смотрели — я кожей, затылком чувствовал, что тяжело, внимательно и пугающе осмысленно смотрят на нас, — а потом разомкнулись, мигнули и беззвучно погасли. Как прикрылись.

— Что там? — сдавленным шёпотом спросила Сандра. — Я слышу, как ты весь напрягся. Сердце колотится. Что там, Марк?

— Глаза. Жёлтые. Смотрели на нас и только что спрятались за камни. — Я сглотнул вязкую, горькую слюну. — Ты их слышишь?

Сандра молчала долго. Невыносимо долго.

— Нет, — сказала она наконец, и вот теперь в её срывавшемся голосе прорезался страх — чистый, животный, без всяких примесей. — В той стороне никого нет, Марк. Ни единого шага, ни дыхания, ни шороха песчинки. Там абсолютно пусто.

— Но я их видел.

— В том-то и главная беда. — Она вслепую, спотыкаясь, шагнула ко мне, нашла мою руку и встала так близко, что я спиной почувствовал её дрожь. — Я их совсем не слышу.

Глава 11. Семь входов

Спина у меня закончилась на третьем шаге от порога. Просто взяла и отказалась быть спиной, превратившись в один сплошной, натянутый до глухого звона воспалённый нерв.

Вышли мы со следующей вспышкой мертвенных зарниц — гружёные до такого неприличия, за которое в приюте пороли мокрыми вожжами по голым икрам, чтобы с малолетства отучить жадничать. Но здесь, в областях, жадность была синонимом слова «завтра». Хитиновый лоток, пристроенный между лопаток, оттягивал плечи с упорством заправского висельника, нашедшего наконец