Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

свою петлю. Ремённая вязь, скрученная из чего бог послал и пары старых, жёстких как проволока жил, вгрызалась в шею, стирая кожу до липкой сукровицы. В рёбрах кололо на каждом втором вдохе, а на каждом первом — просто жгло тупым, ровным огнём, словно кто-то забил мне под лопатку раскалённый сапожный гвоздь и ушёл обедать, забыв его вытащить.

И всё-таки богаче нас в этой проклятой пустыне ещё никто не ходил. По крайней мере, из тех, кто дышит, переставляет ноги и имеет пульс.

Опись нашего предприятия на день выхода выглядела так, что впору было нанимать вооружённую охрану из ветеранов. Фляга на сорок глотков — полная под завязку. Кувшинчик на восемь — тоже под пробку, запечатан так, что не просочится ни капли. Вода булькала у Сандры на левом бедре, и этот влажный, тяжёлый звук был для моих ушей слаще любой ярмарочной музыки в день получки. В хитиновом лотке у меня за спиной лежало вяленое мясо — увязано так туго, что без ножа не подберёшься, зубы сломаешь. Копьё, наспех собранное из шипастого жала матки и обломка крепкого бруса, — в моей правой руке. Оно лежало в ладони как влитое, пальцы сами находили центр тяжести, хотя древко и скользило от холодного пота. Острые черепки по карманам — везде, где можно было их впихнуть без риска порезать себе бедро. Ещё одно жало-шип нашего старого знакомца — на поясе, упирается в кость при каждом шаге, ненавязчиво напоминая, что мир не без добрых, легко расстающихся со своими частями тела тварей.

А ещё — тридцать крон в пересчёте на честные скупщицкие деньги. Сумма, за которую в Лодене можно было купить полгода сытой жизни в тёплом кабаке или одну очень быструю и красивую смерть в тёмном переулке. Здесь на эти деньги нельзя было купить даже лишнего глотка воздуха.

И главное наше богатство — два целых человека. Один, правда, со слепыми от рождения глазами, которые, впрочем, умудрялись видеть то, чего лучше бы в природе вообще не существовало. А второй — с трещинами в рёбрах, дышащий через раз и передвигающийся с грацией парализованного кузнечика. Но целых. Если не приглядываться в упор, не щупать руками и не заставлять бежать стометровку — почти как новые.

Сандра с утра перетянула мне грудь остатками моей же рубахи. Рвала плотную ткань зубами и пальцами, молча, деловито, как опытный мясник вяжет строптивую тушу. Тянула туго, со знанием дела, упираясь мне острым коленом прямо в позвоночник. Я только шипел сквозь сцепленные зубы, стараясь не откусить себе язык, и считал цветные круги, плывущие перед глазами.

— Терпи, — сказала она бесцветно, затягивая очередной оборот с такой силой, что у меня в грудной клетке резко стемнело. — Михеля после обвала в шахте точно так же вязали. Ничего, дошёл.

Она, конечно, не уточнила, куда именно он дошёл и сколько крови выхаркал по дороге, но в нашем ремесле фраза «он дошёл» обычно означает лишь то, что человек не подох на месте. Узел вышел ровно под левой лопаткой, там, где достать его рукой было сложнее всего. Теперь каждый шаг, каждый поворот корпуса, каждая попытка просто сглотнуть напоминали мне, что у меня есть рёбра и потрясающая, ни с чем не сравнимая способность чувствовать боль в мельчайших архитектурных деталях. Дышать, впрочем, и впрямь стало легче — грудную клетку больше не разносило в стороны при попытке втянуть в себя местный пыльный воздух. А вот смеяться стало физически больно до искр из глаз.

Невелика потеря. Поводов для смеха в ближайшие дни всё равно не предвиделось, даже если бы нам навстречу с песнями вышли бродячие циркачи.

Маршрут я выбрал накануне вечером. Выбрал так, как выбирают лезвие, которым будут резать собственную шкуру: какое меньше заржавело, тем и полоснём. Я осмотрелся с высокой каменистой гряды, пока было светло и видимость позволяла не щуриться. Выбор оказался из тех, что заставляют крепко задуматься о ценности человеческой жизни вообще и моей в частности.

Жилка бледного света, наша единственная путеводная нить в этом мраке, стояла далеко за городом. Не просто за дальним его краем, а как бы за углом, скрытая массивом зданий. Сам мёртвый город, точнее то чудовищное нагромождение камня, что от него осталось, лежал на огромном холме широкой, выщербленной подковой, похожей на разбитую челюсть дохлого пса. И наша текущая дорога, петляющая среди дюн, упиралась ровнёхонько в его древние старые кварталы.

Выбора было ровно два, и оба дрянь. Классика.

Первый — обходить эту циклопическую каменную подкову по открытым пескам. Полтора дня крюка. Полтора дня на открытом месте, как вошь на плешивой макушке, на виду у всего, что там ходит, ползает, дышит и ждёт в темноте. Мимо тех самых мест, где я уже успел разглядеть с высоты широкую, до блеска приглаженную полосу в чёрном песке. Полосу, оставленную чем-то таким объёмным и тяжёлым, рядом с чем моё самодельное копьё будет выглядеть зубочисткой в руках идиота.

Второй — идти прямо краем старых кварталов. Это экономило нам время — всего один день пути. Под высокими глухими стенами, по глубокой, ледяной тени, прячась в каменных кишках и молясь, чтобы тысячелетний потолок не рухнул на голову.

— Михель говорил: в сердце города заходить нельзя, — сказала Сандра, когда я, мучительно морщась от стрельнувшей в боку боли, разложил ей эту чудесную перспективу на словах.

Она стояла рядом, чуть склонив голову к плечу, слушая сухой ветер, перебирающий мелкие песчинки у её сапог. — Никогда. Ни за чем. Ни за какие деньги.

— А краем? — спросил я с надеждой висельника, которому внезапно предложили верёвку потоньше и помягче.

— Краем — можно. Если очень надо и если вести себя тихо.

— Это даже не край края, — попытался я убаюкать нас обоих дешёвым утешением. — Так, одна старая забытая улица, пара глухих поворотов, куча битого каменного лома под ногами, и мы снова вываливаемся в чистые пески. Проскочим за несколько часов и забудем.

— Тогда чего ты ждёшь? — она раздражённо повела острым плечом, поправляя съехавший грубый ремень своей фляги. Вода спасительно булькнула, и у меня пересохло во рту.

— Жду, чтобы кто-нибудь из нас двоих отговорил меня от этой блестящей затеи. Желательно с вескими, убедительными аргументами.

Никто никого не отговорил. Аргументов у нас не было от слова совсем. Была только жажда, тупая боль и расстилающийся впереди чёрный песок. Мы пошли.

Гряду, на которой вчера в непроглядной темноте горели жёлтые, полные холодного интереса глаза, я взял первой. Нарочно попёрся туда, волоча непослушную