Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Красиво, — нехотя, сцепив зубы, признал я очевидное. — В городском храме в Лодене я бы такое, наверное, понял и даже оценил. Снял бы шапку в знак уважения, если б она у меня была. Только здесь всё работает строго наоборот.

— Что значит наоборот?

— В храме красота устроена так, что она зовёт тебя зайти внутрь. Приманивает светом, золотом, яркими витражами, обещает покой. А эта… эта резьба буквально кричит в голос: иди мимо. Проваливай подобру-поздорову. Не останавливайся. А если задержишься — мы немедленно взвесим твою никчёмную жизнь и обязательно найдём её слишком лёгкой.

Сандра медленно, с пониманием кивнула, переваривая услышанное. Лицо у неё стало совершенно непроницаемым, как эта самая стена. Похоже, я сказал что-то очень дельное и исключительно правильное для этих гиблых мест, потому что мы без лишних споров пошли мимо. Тихо, предельно осторожно, шаг в шаг. Я напряжённо выбирал глазами разведанную узкую полоску ровного камня вдоль самых стен, стараясь не наступать на предательские глубокие трещины и острые сколы.

Но один раз мы всё-таки зашли внутрь. Чёртова жадность уверенно пересилила липкий страх.

Не в гробницу, коих тут, судя по густому, бьющему в нос запаху многовековой пыли и затхлости, хватало с избытком на каждой улице. В старую лавку. На углу второй улицы, пересекающей нашу под прямым углом, крыша низкого, приземистого каменного здания полностью обвалилась внутрь. И в этом зубчатом проломе, в косом, танцующем от пыли столбе густого серого света, я чётко увидел пустые полки. Дерево давно сгнило, рассыпалось в труху, полки были вырублены прямо в толще камня.

А на полках стояла посуда. Настоящая. Целая.

Бывшая горшечная лавка. Или тайный склад местного торговца, или жадная кладовая прижимистого богатого хозяина — теперь это было совершенно неважно. Бесконечно важно было то, что на средней полке, на расстоянии ровно трёх моих коротких, выверенных шагов от стёртого ногами тысячелетий порога, стоял горшок. Небольшой, изящно пузатый, с двумя крепкими, надёжными ушками по бокам. Обливной, с остатками тёмной запекшейся глазури, тускло блестящий в гнетущем полумраке, и, мать его за ногу, абсолютно целёхонький. Ни единой трещины.

Тара. Та самая бесценная, недосягаемая тара под воду, которой нам так отчаянно, до кровавых мозолей не хватало для выживания. Глотков на тридцать полновесных, если прикинуть на мой изрядно намётанный глаз. Тридцать глотков — это два лишних дня жизни. Это разница между тем, чтобы просто лечь в песок и умереть, и тем, чтобы дойти до врат.

Я остановился как вкопанный, крепко удержав Сандру за локоть, чтобы она по инерции не вылетела вперёд.

— Три шага внутрь, — сухо и по-военному доложил я ей шёпотом, не смея свести жадных глаз с находки. — Полки освещены из пролома на крыше. Чётко вижу горшок. Дальше полок — глухая, плотная, как кисель, темнота. Что там прячется во мраке, не вижу. И эту темноту мы, разумеется, не трогаем.

— Пол? — тут же, без лишних эмоций спросила она по-деловому, моментально включаясь в рабочую задачу.

Я осторожно, стараясь не звенеть, порылся в кармане жёстких штанов, достал один из припасённых острых черепков и лёгким, выверенным броском кинул его через порог. Упал. Пол отозвался глухо, тяжело, по-глиняному. Никакого гулкого, зловещего эха пустоты или сухого деревянного треска хитроумной ловушки. Черепок прокатился по наносу мелкого песка к основанию полки и успокоился.

Никто оттуда с воем не выскочил на звук. Никто невидимый его не подобрал и не швырнул обратно мне в голову. Уже чертовски неплохой знак.

— Цел. Твёрдый. Без подвохов.

— Тогда иди, — сказала Сандра, разжимая пальцы и отпуская мой потный локоть. — Я считаю твои шаги. На третьем чужом звуке, даже если это будет просто невинный шорох осыпавшейся с потолка пыли — бросай всё к чертям собачьим и пулей назад. Не геройствуй. Герои долго не живут.

Три шага туда вышли значительно длиннее приличного. Я тянул ноги так медленно, будто шёл по тонкому весеннему льду над глубоким, чёрным омутом. Воздух внутри древней лавки был застоявшийся, спёртый, тяжёлый, пах старой, пересушенной веками глиной и чем-то неуловимо, тревожно кислым.

Горшок я снимал со средней полки максимально бережно, словно это был хрустальный младенец. Двумя руками, на дрожащих, вытянутых мышцах, стараясь не скрипеть суставами и не сбить случайно соседние пыльные черепки. Он оказался неожиданно тяжёлым, основательным куском работы. Добрая, толстая, на совесть обожжённая глина. Как только я перенёс его немалый вес на свои уставшие руки, треснувшие рёбра на правом подъёме взвыли дурным, пронзительным, режущим голосом. Острая, пульсирующая вспышка белой боли ударила прямо под туго перетянутую лопатку. Вдох пришлось судорожно, со слезами глотать по мелким частям, страшно морщась, чтобы не застонать в голос и не выдать нас темноте.

Я бережно прижал холодный, гладкий горшок к груди, как родного брата. На втором шаге обратно, когда спасительный серый свет открытого порога был уже совсем рядом, ветхий ремень хитинового лотка с провизией предательски сполз с моего правого плеча и с размаху тяжело повис на сгибе локтя, дёрнув спину. Равновесие немедленно пошло к чертям собачьим. Я замер, балансируя на одной ноге, как нелепый цирковой акробат. Намертво прижал тяжёлый горшок острым подбородком к ключице, скосил глаза вниз, рискуя свернуть шею, и медленно, миллиметр за долгим миллиметром, подтянул ремень локтем вверх, стискивая зубы с такой яростью, что невыносимо заболели корни челюстей.

И только убедившись, что груз снова надёжно закреплён, сделал победный третий шаг, благополучно выйдя на улицу к ждущей Сандре.

Густая, липкая темнота за полками лавки так ни разу и не шевельнулась. Может, там никого и не было. А может, оно просто крепко спало после сытного обеда. Я не стал это проверять. С некоторых пор я искренне, всем своим израненным сердцем горжусь своим растущим списком вопросов, которые я благоразумно не стал выяснять. Здоровее буду. Мёртвые герои воду из горшков не пьют.

Горшок торжественно, со всеми почестями переехал в лоток за моей ноющей спиной. Пришлось основательно, с матерком повозиться, увязывая его жёстким ремнём так, чтобы он сидел намертво, как влитой, и не брякал о кости хитинового лотка при ходьбе. Плюс тридцать глотков тары к активам нашего сомнительного спасательного предприятия. Тёмной зияющей лавке я вежливо, с искренней благодарностью кивнул с порога — спасибо, мол, хозяин, за неслыханную щедрость, заходите к нам в Лоден, мы обязательно проставимся, — и мы пошли дальше по узкой, зажатой глухими стенами улице.

Шёпот начался не сразу. Мёртвый город дал нам перевести сбитый дух