Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Я предельно осторожно осмотрел двор из-за угла. По-приютски, одним прищуренным, слезящимся глазом, не высовывая головы дальше линии брови. Двор был идеально круглый, шагов сто в поперечнике, не больше. Тёмные, циклопические базальтовые плиты выметены до голого камня: ни случайной песчинки, ни обломка колонны, ни брошенной обглоданной кости. Я уже примерно представлял, кто или что работает здесь ночным дворником с такой маниакальной тщательностью.

По правильному кругу в монолитных, неприступных стенах зияли ровно семь входов. Высокие, в два полных человеческих роста, массивно обрамлённые сложной, пугающей резьбой. За каждым стояла такая осязаемая, густая и плотная темнота, что унылый серый здешний свет обламывался прямо о высокий каменный порог, не в силах проникнуть внутрь ни на дюйм. Семь чёрных, выверенных геометрических прямоугольников. Семь закрытых, терпеливо ждущих свою порцию ртов.

А над входами, по всей бесконечной дуге стены, шёл один и тот же повторяющийся рельеф: гигантские весы. В человеческий рост размером. С длинным, прямым каменным коромыслом и двумя широкими чашами на цепях. На левой чаше каждых весов одиноко лежало каменное пёрышко — то самое, вырезанное с таким издевательским тщанием, что каждая микроскопическая бородка топорщилась отдельно.

А правая чаша у всех семи огромных весов была безжалостно отбита. Не выветрена от времени, не осыпалась от старости — грубо, с применением тупой звериной силы отбита. Сколы были неровные, рваные, значительно светлее и свежее остальной древней резьбы. Может, сто лет назад, может, тысячу, но кто-то невероятно сильный целенаправленно прошёлся по этому двору с тяжёлым боевым молотом и нарочно, методично сбил у всех семи весов одну и ту же правую чашу. Ту самую, на которую обычно что-то кладут для фатального сравнения.

— Рассказывай, — еле слышно, с нескрываемым напряжением шепнула Сандра мне в спину, обдав жаром.

Я рассказал — сильно нагнувшись к её лицу, в самое ухо, шевеля одними только пересохшими губами, чтобы не выпустить наружу ни капли звука. Она долго переваривала услышанное в тяжёлом молчании. Потом сказала странное и по-настоящему жуткое:

— Михель когда-то давно говорил: старые люди там, в притонах, спьяну рассказывали — они взвешивают. Кого встретят на своём пути, того и взвесят без лишнего спроса. Сердце кладут на чашу против пера. Лёгкое, чистое от крови сердце — проходи с миром. Тяжёлое…

— Что значит — тяжёлое? — по спине, прямо под натёртым ремнём, побежала неприятная, ледяная струйка пота.

— Он не знал. Никто из тех, чьё сердце оказалось тяжёлым, ни разу не возвращался обратно, чтобы об этом рассказать.

— Утешительно до дрожи в коленях, — я мрачно, исподлобья посмотрел на отбитые, изувеченные чаши над чёрными арками. — А если взвешивать тупо не на чем? Куда они собираются класть это чёртово сердце?

— Вот это меня и пугает сейчас больше всего остального, Марк. Весы без второй чаши не остановятся и не уравновесятся никогда. Прощения не будет. Баланса не будет.

Мы снова тяжело, обречённо помолчали. И в этот самый миг где-то в немыслимой, бездонной и холодной глубине одного из чёрных входов — звук шёл не по воздуху, а прямо из-под каменных плит, отдаваясь в истёртые подошвы ботинок — что-то невероятно длинно, сухо, с протяжным хрипом вздохнуло. Словно под городом ворочались гигантские, усталые мехи. Может, это просто осел древний слежавшийся песок в пустотах. Может, нет. Вездесущий, доводящий до бешенства шелестящий шёпот города на этот одинокий вздох мгновенно притих, забился по щелям, как притихает перепуганный насмерть класс при тяжёлых шагах директора с розгами. И эта внезапная, абсолютная, звенящая тишина сказала мне о местной иерархии жутких хищников гораздо больше, чем вся их изощрённая каменная резьба вместе взятая.

— Идём, пока тихо, — быстро шепнула Сандра, чувствительно толкнув меня в спину. — Тише здесь уже не станет.

Во дворе этот проклятый шёпот оказался куда плотнее и тяжелее уличного — он держался над самыми базальтовыми плитами, клубясь у наших щиколоток, как невидимая ледяная вода, готовая захлестнуть с головой. Но рисунок поведения я уже выучил наизусть: на любой наш неосторожный шум он густел и поднимался, на полнейшую тишину — расходился и опадал. Идущие абсолютно тихо имели крохотный, призрачный шанс пройти неотмеченными.

У меня был секундный, трусливый соблазн плюнуть на всё, развернуться, вернуться назад и петлять проулками до посинения, пока не упадём от жажды. Я мысленно подержал этот вариант в трясущихся руках, взвесил и решительно положил обратно: проулки — это слепая, непредсказуемая темнота на полдня блужданий, с плотным, голодным шёпотом, зажимающим тебя по обе стены. Двор — это всего лишь сотня шагов, при относительном свете и с открытым, видимым глазом отходом. Из двух стабильно плохих, дрянных дорог всегда выбирай ту, где тебе хотя бы видно, куда падать и откуда жрать будут — этому меня никто в приюте не учил, до этой простой, выкованной из страха истины я благополучно дозрел сам, прямо здесь, за углом, обнимаясь со стеной.

— Сто шагов, не больше, — шепнул я, готовясь к рывку. — Идём строго по кругу, вдоль изгиба стены, мимо чёрных входов дистанцию держим не ближе пяти шагов. Я иду первым, ты шаг в шаг за мной, рука на моём плече, хватку не ослаблять ни на секунду. На два щелчка пальцами — замри насмерть. Готова?

Сандра молча, без единого возражения кивнула. Лицо у неё было дежурно спокойное, предельно сосредоточенное — то самое профессиональное каменное лицо, которое она всегда надевала на самую сложную работу. Только тонкие пальцы на моём больном плече легли чуть крепче и жёстче обычного, впиваясь в мышцу. Я был ей искренне благодарен за эту минутную слабость: значит, не одному мне здесь было до одури, до судорог в животе не по себе.

Мы шагнули из-за спасительного угла и вошли в открытый двор.

Идти по этому круглому, вымершему плацу было всё равно что идти по чужому, липкому, не отпускающему кошмарному сну — хотя, казалось бы, куда уж дальше в этой проклятой реальности. Толстые, гладкие плиты полностью глушили наш шаг, но семь высоких чёрных входов словно медленно поворачивались нам вслед — физически не двигаясь, но наваливаясь всем своим давящим, чёрным, немигающим вниманием разом.

Возле каждого проклятого входа я панически, сбиваясь, считал дистанцию и жёстко, до миллиметра держал её: пять полных шагов от стёртого порога, ни на дюйм ближе. Из первого зева несло могильным, пробирающим до костей влажным холодом. Из второго — ничем не пахло, оттуда тянуло