Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

мёртвой, абсолютной, звенящей пустотой, и это полное отсутствие всего было в разы хуже любого холода. У третьего входа древняя резьба была богаче и сложнее: прямо над аркой, раскинув мощные лапы, лежал исполинский зверь с могучим телом льва. С человеческим круглым лицом, но без единой черты — лицо было грубо стёрто, начисто сбито тяжёлым зубилом, точно так же, как чаши весов над ним. Покорная караульная поза, напряжённые, готовые к прыжку каменные мышцы, даже без глаз и рта. Лечь на пост ему разрешили, а вот перестать жадно слушать темноту — нет. И от этой слепой химеры тянуло ровно тем же гнетущим ужасом, чем от вырезанного глаза с гирей-слезой и от отбитых чаш: было стойкое, тошнотворное ощущение, будто все эти безмолвные каменные стражи с отнятыми, стёртыми лицами — лишь мелкая, ничтожная, рабская родня кому-то по-настоящему большому, древнему и невероятно дальнему. Кому-то, кто сидит в самой глубине, в кромешном мраке, гораздо ближе к изначальному свету, у самого главного выхода, и у кого лицо пока ещё на своём законном, страшном месте.

Наша петляющая спасительная дорога к проёму шла как раз мимо него — прямо под каменной аркой чёрный песок глубоким языком намело на чистые плиты, и по этому шуршащему, предательскому ковру нам выпадало сделать два обязательных шага. Я наметил их заранее, примерившись глазами до рези в веках: два быстрых, широких шага, и снова беззвучный, безопасный твёрдый камень.

Я ровно держал заданный убийственный темп: пять тихих шагов, контролируемая остановка, напряжённое вслушивание, ещё пять шагов. Невидимый, холодный шёпот тёк за нами по пятам, цепляясь за лодыжки, не отставая ни на дюйм, но пока и не приближаясь вплотную.

Половина двора благополучно осталась за мокрой от пота спиной. Вырезанное каменное перо на ближайших весах смотрело своим остриём прямо на меня, и под его мёртвым, оценивающим взглядом я отчего-то живо вспомнил всё самое мелкое, подлое и нехорошее, что успел сделать за свои скудные двенадцать лет жизни — быстро, сжатым, чётким списком, как перед дверью строгой лекарской в приюте. И украденный у младших хлеб, и жестокие драки в кровь. Хороший, качественный двор. Исключительно воспитательный.

Две трети пути пройдено. Квадратный тёмный проём, в который нам предстояло выскочить и наконец-то выдохнуть, рос на глазах с каждым шагом, и я уже почти позволил себе расслабить сведённые судорогой, ноющие плечи…

Нет. Ничего я себе не позволил. Я даже в самых смелых мыслях не стал формировать опасное слово «получается» — короткая жизнь в областях уже доходчиво научила меня, чем обычно кончается такой дешёвый, необоснованный оптимизм.

Рука Сандры неожиданно исчезла с моего правого плеча.

Вот так просто, обыденно: секунду назад была успокаивающая тяжесть её цепких, знакомых пальцев — и вдруг её нет. Без испуганного вскрика, без судорожного рывка ткани, без единого глухого звука падающего на камень тела. Просто пугающая пустота.

Я крутнулся на месте, инстинктивно выставляя тяжёлое копьё наперевес для отражения удара. Сломанные рёбра дёрнуло тупой, ослепляющей вспышкой боли, ремень перекошенного хитинового лотка окончательно съехал на сгиб локтя, лишая манёвра.

Сандра стояла ровно в трёх шагах позади меня. Она молча, без предупреждения отстала, нарушив строгий строй, а я даже не услышал смены её лёгкого шага, и это было первое из абсолютно невозможного в этот бесконечный день: она не отстаёт от ведущего никогда. Стояла она абсолютно неподвижно, неестественно выпрямившись в тугую струну, руки безвольно опущены вдоль бёдер, бледное лицо чуть приподнято вверх, словно навстречу дождю.

Глаза у неё были распахнуты. Широко, страшно, до самого анатомического предела. Серые, жутко неподвижные, абсолютно слепые с рождения глаза — теперь осмысленно смотрели.

Они смотрели не на меня. Сквозь этот пыльный двор, сквозь монолитные, исписанные резьбой базальтовые стены, сквозь весь этот тягучий, тысячелетний мёртвый сон — куда-то туда, далеко за видимую грань камня, где прямо сейчас, в этот самый момент находилось что-то, видимое и кристально понятное только ей одной.

Я резко щёлкнул пальцами прямо у своего бедра. Раз. Два — армейская команда «замри», хотя куда уж больше ей было замирать, она и так казалась соляной статуей.

Она не отозвалась ни единым мускулом, не моргнула. Сандра, которая в обычный день легко слышала, как перекатывается сухая песчинка на скате далёкой гряды, не услышала моего резкого, хлёсткого щелчка всего в трёх шагах от её застывшего лица.

Губы её начали мелко, лихорадочно шевелиться — абсолютно беззвучно, неимоверно быстро, будто она считывала с невидимого, быстро горящего листа текст, который ни в коем случае, под страхом смерти нельзя было останавливаться читать ни на секунду. А бездыханный, ледяной шёпот огромного пустого двора, безошибочно почуяв сбой ритма, мгновенно стягивался к нам со всех сторон. Он клубился, плотнел, поднимаясь уже до колен, и мне очень, до тошнотворной одури не нравилось, как именно он плотнел — заинтересованно. Хищно. Голодно предвкушающе.

Я бросился к ней, забыв про тишину и осторожность, и жёстко, до кровавых синяков взял её за худые плечи.

Под моими потными, грязными ладонями её всю трясло — мелко, страшно, часто, трясло где-то глубоко изнутри, от самых костей, словно в приступе жестокой лихорадки. Сильно встряхнуть её, чтобы привести в чувство, я не смел, окликнуть по имени — тем более: мы всё ещё стояли как две идеальные мишени посреди двора семи открытых, ждущих ртов, где каждое неосторожное слово навсегда уходило в чужую проклятую коллекцию. Моя единственная напарница, мои главные, безошибочные уши, была сейчас где-то бесконечно далеко, не здесь — а шелестящий шёпот неумолимо подбирался к нашему горлу слой за слоем.

Слепая девочка, которая не видела ничего и никогда в своей короткой жизни, стояла посреди двора семи мёртвых входов и смотрела во все глаза.

И то огромное, тёмное и страшное, что она там видела, я бы не пожелал увидеть никому на этом свете.

Глава 12. Сто сорок вдохов

То, что держало Сандру выпрямленной в тугую струну, лопнуло и отпустило её разом. Без плавного перехода. Только что под моими грязными ладонями стояла каменная, прямая, как штык, девчонка — и вот её не стало. А вместо неё мне на руки осело что-то ломкое, бескостно-мягкое и страшно, до одури лёгкое. Будто из неё одним ловким рывком вытряхнули всю арматуру, оставив мне только запылённую куртку да чужой хитиновый лоток на худой спине.

Я подхватил её под локти, не дав с размаху сложиться лицом в каменную крошку двора, — и тут же, в ту же