Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Она долго молчала. Тонкие, исцарапанные в кровь руки лежали у неё на коленях, и она их разглядывала. По-своему, как привыкла с рождения: водила чувствительными подушечками одной руки по сбитым костяшкам другой, считывая понятный ей одной текст шрамов.

— Я никогда ничего не видела, Марк, — выговорила она наконец, и голос её против воли дрогнул. — С самого рождения. Ни единого жалкого пятнышка света. Мне зрячие много рассказывали — какие бывают яркие цвета, как меняются человеческие лица, когда они врут, какое высокое небо перед грозой. А я сидела в своей темноте и складывала всё это из звуков, из запахов, из тепла и плотности воздуха на коже. А там, под аркой… это было не из звуков.

Она сжала пальцы в кулаки так, что сухо хрустнули суставы.

— Оно пришло целиком. Разом. Ударило в голову и выжгло всё остальное дотла. Двор. Серая выветренная арка. Огромный каменный зверь с пустым, гладким лицом. Ты. Я сразу поняла, что это ты, хотя понятия не имею, какой ты снаружи. У тебя плечи были опущены и напряжены, и ты шёл неровно, тяжело приволакивая левую ногу. А потом песок. Песок, который открывается беззвучной воронкой, как чёрная глотка. Оно было ярче и резче всего, что я могла себе навоображать за все свои двенадцать лет. Да что я тебе тут разъясняю про яркое и резкое. У тебя глаза есть. У тебя так каждый божий день устроен.

Она подняла на меня лицо со слепыми, ничего не отражавшими стёклами глаз.

— Только этот день ещё не наступил. Я видела то, чего пока нет.

— Будущее, — сказал я, и по шее у меня пополз мерзкий, царапающий холодок.

— Кусок будущего. С мою ладонь размером. — Она усмехнулась — коротко, криво, без единой капли веселья. — Двенадцать лет я больше всего на свете мечтала увидеть хоть что-нибудь. Сбылось, Марк. Видишь, как лихо в этих краях сбываются заветные мечты. Тебе кидают один кусок, показывают на нём самое страшное, что может стрястись, — и тут же берут плату. Вперёд и без сдачи.

— Твой слух.

— Слух. — Она медленно кивнула. — Вот что в этом всём самое смешное, понимаешь? Самая злая, расчётливая шутка. Мне на один миг показывают картинку нашего спасения — и за это вынимают единственное, чем я вообще живу. Единственное, что делает меня не обузой для тебя. Сто сорок вдохов я не человек. Я — сломанная мебель. И если в эти глухие вдохи ко мне в темноте подойдёт что-нибудь голодное…

Она сглотнула пересохшим горлом и не договорила.

— В эти сто сорок долбаных вдохов у тебя есть я, — отрезал я, грубо обрубая её начинающуюся панику на самом корню. — Уши на сто сорок вдохов я тебе как-нибудь обеспечу, не переломлюсь. Считай, что это моё пайковое довольствие. Положено — выдам, распишешься в ведомости.

Что-то едва заметно дрогнуло у неё в лице. Появилась тонкая складка между бровей. Она будто хотела сказать в ответ что-то человеческое, может, даже слабое и тёплое. Но быстро передумала, взяла себя в руки и сказала другое, сухое и деловое:

— Про это нельзя рассказывать. Никому, Марк. Никогда. Ни нашим, если мы их вообще догоним. Ни там, за Вратами. Особенно там, в живых княжествах.

— Кому какое дело до чужих пророческих кошмаров? У всех тут кошмары, хоть лопатой греби.

— Михель рассказывал. Вещунов — так зовут тех, кто видит хоть на один шаг вперёд, — князья забирают себе. Пожизненно, с потрохами. Их не жгут на базарных площадях, как порченых кошмарников. Наоборот — берегут, холят, сытно кормят с серебряной ложечки. Слишком редкая, слишком дорогая добыча. Просто с того самого дня ты больше никогда и никуда не идёшь сам. Ты сидишь в каменной башне за тремя тяжёлыми замками и видишь выгоду для своего князя. Золотая клетка с золотой кормушкой.

Она стиснула руки так, что костяшки побелели, став похожими на мел.

— Скрывать такой дар — вечная каторга и каждодневный липкий страх проколоться на мелочи. А показать — верная клетка до самой смерти. Я выбираю каторгу.

Я смотрел на неё и думал про свои зубы. Про то, как они с недавних пор подло, тонко и нудно ноют каждый раз, когда близко, под толстым слоем песка, прячется открытая вода. Про это мелкое, ящерье, никому не нужное чутьё, за которое меня тоже по головке не погладят добрые дяди. Подумал про невидимую графу в княжеском протоколе, по которой, громко лязгнув на стрелке, поедет под откос моя собственная жизнь, если об этом пронюхают нужные, правильные люди.

Нас таких, выходит, в этой мёртвой яме набралось уже двое. Двое бракованных, с безымянным добром внутри, которое нельзя называть вслух ни при каких обстоятельствах — иначе мигом станешь чьей-то крайне выгодной собственностью.

И ещё одно я тогда подумал, разглядывая её слепое, упрямое до дрожи лицо. Простую, в общем-то, вещь, но она впервые легла у меня в голове просто и понятно.

Здесь за всё платят вперёд. За драгоценную воду — слепнями да чужим недобрым вниманием. За её зрячий, яркий миг — её слухом. Дар тут не дарят от широкой души. Дар тут дают в долг, под жёсткий грабительский процент, и приходят за платой раньше, чем ты успеешь толком распробовать товар на зуб. Кто бы ни держал в этой пустыне долговую книгу, считать он умел отлично, не обвешивал.

— Твоего видения не было, — сказал я, глядя ей прямо в незрячие глаза. Твёрдо сказал, чтобы вбить это как гвоздь. — Ни под какой аркой мы не стояли. Я ничего не знаю и знать не хочу. Оглохла от проклятой пыли, перенервничала — с кем не бывает. Сквозняком надуло из подземелий.

Сандра медленно, с заметным облегчением, выдохнула сквозь зубы.

— Спасибо.

— Сочтёмся. С тебя теперь причитается точно такая же ответная глухота к моим собственным странностям. Засчитываю авансом. Мелким оптом.

— У тебя есть странности? — Она искренне удивилась и подняла правую бровь. Жест вышел на диво точный и насмешливый — видно, подсмотрела когда-то в раннем детстве у зрячих и накрепко затвердила мускулами лица.

— У всех в этой дыре свои странности. Мои пока скромные, не царские. Жить почти не мешают.

На том и порешили. Закрепили негласный устный договор — два нищих оборванных калеки с опасными секретами за пазухой, сидя в пыли. Если подумать трезво и без иллюзий, бывали в истории компании и похуже нашей.

Ужин у нас вышел поистине праздничный. Гуляли, можно