Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

резанул тишину сухо и абсолютно ровно. Она уже сидела прямо. Пальцы привычно, без малейшей утренней дрожи ощупывали нашу тощую походную суму. — Вполглаза. — Врёшь. В четверть. Я слышала, как ты дышишь. Ты трижды за ночь замирал и не дышал. Слушал. Возражать было нечего. Я молча вложил ей в ладонь её долю.

Утренний пир удался на славу. По четыре выверенных глотка из фляги на брата. Я теперь отмерял воду зубами: процеживал, катал во рту до последнего, пока язык не переставал шершавить нёбо. Вдобавок — по узкой, шириной с палец, полоске вяленого мяса. Жёсткого, как подошва, и пересоленного настолько, что челюсти сводило судорогой. Наш скарб таял. Тот запас, что у врат казался нам царским богатством, сейчас выглядел жалко. Обычная кучка стремительно исчезающей еды. Время здесь работало против нас, высасывая силы с каждым привалом.

Я с трудом поднялся, до хруста размял затёкшую шею и выдал сводку: — Тропа перед нами чистая. Гряды по бокам понемногу лысеют и оседают в песок. Наша жилка на месте, бьёт чуть левее вчерашнего. Жить можно. Это я вслух сказал. А про себя добавил: жить можно, если не оглядываться. Ещё вчера у нас за спиной лежало пустое, мёртвое ущелье. А сегодня там стыла чужая зола и кривился выбитый на камне знак. Я то и дело ловил себя на том, что дёргаю головой, проверяя тылы. Злился на себя за эту нервозность, клялся больше не смотреть — и через сотню шагов снова оглядывался. Шея у меня всего одна. И если раньше её хотели свернуть только местные твари спереди, то теперь к ним добавились вооружённые люди сзади. Шикарный выбор.

Второй знак мы встретили через тысячу шагов. Ущелье здесь сужалось, стискивая тропу между двумя гладкими каменными лбами. Как в горлышке бутылки. И на правом валуне, прямо на уровне глаз взрослого мужика, было глубоко выцарапано железом: знакомый косой клин и три коротких злых штриха поверх него. Борозды были совсем свежими, их ещё не успело припорошить песком. Они тускло блестели в сером сумраке скомканного утра.

— Опять он, — процедил я, останавливаясь. — И торчит на самом видном месте. Пялится прямо на тропу. Даже если захочешь мимо пройти — не пропустишь.

— Артельные так не метят, — тихо проговорила Сандра. Она вслепую вытянула руку, и я подвёл её пальцы к вырубке. Они забегали по камню быстро и цепко, ощупывая глубину борозд, углы наклона, читая послание через камень. — Михель мне рассказывал. Настоящая, битая жизнью поисковая артель свои метки всегда прячет. Нашли годный схрон, тайник или безопасный проход — они царапнут где-нибудь внизу, у самой земли, под валуном. Чтобы свой человек, который знает, куда смотреть, всё понял, а чужак прошагал мимо. А так… Открыто, нагло, напоказ режут только те, кто считает эту землю своей собственностью. Ловчие старших домов так метят охотничьи угодья. И псарни.

Псарни. Одно слово, а ударило так, что у меня скулы свело. Из памяти мигом вытащило то, что я всеми силами старался похоронить там, в реальности. Узловая станция. Промозглый ветер. Грязный, растоптанный снег вперемешку с угольной пылью и пар из-под тяжёлых вагонов. И тот самый свист в два пальца. Длинный, с гадким переливом-оттяжкой в самом конце. От него у любого бродяги кишки стягивает в тугой узел. Сытый, хозяйский смех из тёплого, ярко освещённого головного вагона. Свистеть умеют все, у нас половина приюта так закладывала, что стёкла дрожали. Но свистеть по-псарски, с этим коротким, обрывающим звук снятием со следа, — это совсем другое искусство. Этому не учат беспризорников. Этому учат только тех, чья работа — спускать свору на живое мясо.

— Догонять будем? — ровным, ничего не выражающим голосом спросила Сандра. Но я услышал эту крошечную паузу перед вопросом. Она проверяла меня на прочность. — Нет, — я с отвращением сплюнул вязкую от жажды слюну в чёрный песок. — Сперва я хочу понять, сколько их там впереди шагает. И какие у них порядки в отряде. Идти со спины к сытым людям с оружием, когда у тебя самого голые ладони и слепая девчонка на прицепе, — это непозволительная роскошь. Улица за такие подарки наказывает быстро и больно. — С полупустыми руками, — сухо и педантично поправила Сандра, поудобнее перехватывая свою лямку. — Не забывай, у нас есть жало на тридцать крон. — Вот именно поэтому я и не хочу махать им перед первым же встречным. Увидят — заберут. А вместе с ним и наши жизни. Так что держимся позади и не отсвечиваем.

На этом наш короткий военный совет завершился. Следующие пару тысяч шагов мы отмерили в абсолютном молчании. Метки на камнях больше не резали глаз, зато внизу, под ногами, щедро посыпались следы. Те самые, от тяжёлых сапог. Я присматривался на ходу: четыре, может, пять пар ног уверенно месили песок тем же маршрутом. Судя по тому, как свежо осыпалась кромка на отпечатках, шли они на полпривала впереди нас. Не больше. Ботинки у них были серьёзные. Литые толстые каблуки, глубокий протектор — армейский или дорогой егерский заказ. В одном месте, где тропа ныряла на твёрдую корку, тяжёлая подошва ударила в наст так сильно, что песок до сих пор держал острый, печатный край рубца. В нашем приюте о такой обуви не смел мечтать даже директор. Я свои сиротские опорки знал по узору стёртой в ноль подмётки куда лучше, чем по рваному голенищу. И мог поручиться головой: те ребята впереди укомплектованы так, что нам с Сандрой ловить рядом с ними нечего. Растопчут и не заметят.

К третьей вспышке глухих зарниц над горизонтом высокие каменные гряды по левую руку наконец-то сдались. Осели, рассыпались крупным щебнем и плавно перетекли в пологие холмы. Ущелье раздалось вширь, тропа выровнялась. Стало как-то легче дышать. Я даже поймал себя на совершенно дурацкой, по-детски наивной мысли: а вдруг пронесёт? Вдруг этот перегон закончится спокойно, без свежих порций смертельного дерьма?

Сглазил. Как пить дать, сглазил сам себя.

* * *

Сразу за излётом последней осыпавшейся гряды чёрная земля внезапно распахнулась вниз. Огромной, идеально круглой чашей. Я остановился на самой кромке каменистого обрыва, стиснул плечо Сандры и уставился в эту бездну, не веря собственным глазам.

В первый миг мне показалось, что я смотрю на город. Огромный, раскинувшийся на дне впадины. Но я моргнул, смахивая сухую пыль с ресниц, и морок исчез. Нет. Не город. Для города он был слишком правильным. Убийственно, математически ровным. Бесконечные ряды приземистых серых каменных коробок тянулись от самого подножия нашего склона до