Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

противоположного, скрытого во мраке края долины. Улица за улицей. Блок к блоку. Идеально выверенные углы, пугающе прямые линии. Сотни плоских крыш. Тысячи. И все до единой — абсолютно целые. Стены стояли так, словно их выкладывали по туго натянутому отвесу. Ни единого пролома в сухой кладке. Ни одного осыпавшегося карниза. Ни одной треснувшей от времени или удара плиты. После всех тех изувеченных руин, в которых мы с Сандрой жили и прятались до сих пор, эта невозможная, жуткая сохранность орала дурниной почище любой опасности. Это была одна сплошная вывеска «Не влезай — убьёт», только размером с целую долину.

Я прищурился, разглядывая ближние ряды. Окон в домах не было. Вообще ни одного. Просто глухие, слепые каменные коробки. Двери, правда, имелись. Точнее — издевательская пародия на двери. В торце каждой такой коробки была врезана тяжёлая плита с богатым резным наличником. И косяк, и массивный выступающий порог вытесали на совесть, безымянные мастера явно старались. Вот только открыть эту дверь было невозможно при всём желании. Сплошной камень, влитой в монолит стены. Фальшивка. Вход, высеченный для тех, кому не нужно дёргать за ручку.

Сотни одинаковых серых коробок. Сотни глухих входов, которые никуда не вели и ни разу не открывались с тех пор, как их выбили зубилом.

— Докладывай, — потребовала Сандра тихо, не повышая голоса. Она стояла на полшага позади меня, чуть в стороне от опасной кромки. Голова склонена к плечу. Лицо застыло, превратилось в напряжённую маску, словно она вслушивалась в мелодию, недоступную живому уху. — У меня внизу всё плохо. Там шепчут. Шепчут так много и густо, что у меня внутри черепа всё звенит.

— Как тогда? В том мёртвом городе на перевале? — спросил я, чувствуя, как по спине ползёт липкий пот. — Нет, — она зябко передёрнула плечами и вслушалась ещё пристальнее. — На перевале была живая, злая перекличка. Как толпа на раскалённой площади: один заорал, другой подхватил, и пошло по кругу гулять. А здесь… Здесь просто читают. Ровно, монотонно, без единой паузы на то, чтобы набрать в лёгкие воздух. У каждого из этих домов — свой собственный чтец. И этих домов там внизу, Марк, чёртова уйма. Я стою, будто посреди ярмарки в самый базарный день. Всё вокруг гудит, давит на уши, а ни единого слова не выцепить. Сплошное месиво звуков. — Что хоть бормочут? Молитвы свои, песнопения? — Слова старые. Чужие, царапающие. Вообще не наши. — Она повела левым плечом, словно сбрасывая невидимую пятерню. — Это звучит как списки. Помнишь, как зачитывают длинную, скучную инвентарную опись?

Ещё бы. Я это знал. До тошноты отлично помнил эту въедливую интонацию. Еженедельная переучётка казённого белья в холодной прачечной. Бесконечная перекличка свежих малолеток на плацу. Ровный, стеклянный, абсолютно мёртвый голос воспитателя, который цедит фамилии без капли выражения. Потому что спешить ему некуда, а жалеть в этом списке некого — все давно посчитаны, пронумерованы и поставлены на баланс. И если у каждого из этих каменных гробов в долине есть своя опись, значит, в неё педантично вписан и сам тухлый хозяин, и всё его барахло, которое ему заботливо сложили за фальшивой дверью на вечное хранение.

— Дома внизу без окон, — я начал докладывать ровным, сухим тоном, стараясь не передавать ей свою тревогу. — Двери все до единой каменные, цельные, выбиты прямо в стенах. Открыть их невозможно. Это не жилой лагерь. Это городок, в котором никто и никогда не дышал. — Дома мёртвых, — очень тихо и тяжело обронила Сандра. Ветер трепал её жёсткие волосы, а она стояла неподвижно, как соляной столб. — Михель про такие дрянные места рассказывал. Древние поля погребений, которые ставили у окраин самых старых городов. В каждой такой коробке глубоко под камнем лежит её хозяин. И всё его богатство, собранное на ту жизнь. А дверь снаружи нарисована только потому, что она для него, а не для нас. Ему туда-сюда шастать можно. Нам — заказано. Живым в такие поля соваться нельзя. Совсем. Артель Михеля однажды набрела на такое кладбище в пустошах. Они обходили его дурным крюком по солончакам, целую неделю убили на обход. Чуть от жажды не передохли все до единого, но внутрь так и не сунулись.

— У нас с тобой лишней недели нет. Ни по воде, ни по жратве, — зло отрезал я. Я бросил взгляд направо, туда, где отвесная стена долины сливалась с мраком. Далеко за горизонтом, среди открытых песков, тянулась ровная, вылизанная полоса до боли знакомой ширины. Подол. Тропа борозды. Туда нам соваться было нельзя — сожрут. — И крюка для манёвра у нас тоже нет. Слева — глухая осыпь прямо в небо, полезем — свернём шеи на первом же карнизе. Справа — подол, там верная смерть. У нас остаётся только это поле. Пройдём по самому краю, аккуратно, вдоль первого ряда коробок. Вглубь не лезем. В дома не пялимся, к дверям не приближаемся ни на шаг. И, ради всего святого, рта не разеваем. Тихо, на полусогнутых вошли — так же тихо вышли. Ясно? — Михель сказал «нельзя совсем», — с упрямством отчаявшегося повторила она. — А ещё твой хвалёный Михель клялся, что время на дне течёт шире и что половина местных баек — это сказки для запугивания новичков. А мы с тобой тут живём, Сандра. Мы тут выживаем. Давай руку на плечо. Дальше говорим только пальцами. Если твои уши от гула совсем сядут — щипай меня до синяка, не стесняйся.

Её уши сели почти сразу. Пальцы заговорили куда быстрее слов. На спуске по каменистому склону в долину они ещё лежали на моём плече ровно, просто читая напряжение мышц. Но не успели мы отмахать и сотню шагов вдоль первого ряда глухих склепов, как она вцепилась в меня всерьёз. Острыми ногтями, до острой боли продавив жёсткую куртку. В точности так же она держалась за крошащийся край старого колодца в тот день, когда прямо под нашими подошвами ворочалось и гудело гнездо песчаных слепней.

— Десять шагов, — едва слышно выдохнула она мне в самое ухо на первой же короткой передышке. Мы вжались в глухой, ледяной угол крайнего каменного склепа. Грудь Сандры ходила ходуном от коротких, жадных вдохов. — Я слышу твоё дыхание, своё сердце и ещё шагов десять вокруг нас. Дальше всё обрывается. Сплошная серая каша. Гудит и давит на барабанные перепонки, как ледяная вода на большой глубине. Если из этого бормотания на нас что-то выскочит — я почую это ровно в ту же секунду, что и ты. Раньше не смогу. Имей