Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

писка. Зато там, в кромешной тьме квартала, куда улетел кусок глины, они стали густеть, наслаиваться жадными, тяжёлыми пластами, ловя чужое присутствие. Второй мой черепок полетел следом, ещё дальше. За ним ушёл третий. Окно вымученной тишины вокруг нас вышло жалким, крошечным. Секунды на вес золота. И я нырнул в эту тишину, как ныряют с разбегу в ледяную прорубь.

Оказавшись у ниши, я перестал дышать. Казённый шнурок на шее иссохшего мальчишки задубел от времени и пота, превратившись в жёсткую стальную проволоку. Стянуть его через хрупкую высохшую голову не вышло бы при всём желании — я оторвал бы её к чертям собачьим вместе с этим шнуром. Пришлось пилить. Острым, неровным краем последнего из оставшихся черепков, прямо у самого узла. Одной рукой я крепко фиксировал натянутый шнур, чтобы ни на волос не потревожить сухую шею мертвеца, а второй остервенело пилил. Черепок противно крошился, выскальзывал из потных пальцев. Жёсткие волокна сдаваться не желали. Каждая уходящая секунда раскалённым гвоздем вколачивалась мне в затылок, отсчитывая жалкие крохи времени до возвращения шёпота. Но руки работали ровно. Они не дрожали. Это, пожалуй, единственное, что я могу сказать в своё оправдание о том, как я тогда работал. Я резал, как заправский мясник над тушей. Наконец, волокна хрустнули. Шнур поддался. Номерок с лёгким, приятным стуком упал мне прямо в ладонь. Обычный кусок дрянной жести, грубо выдавленный штамп, кривые, полустёртые цифры.

Двадцать девять. — Побудешь моей книгой, пацан, — выдохнул я одними губами, опускаясь на самое дно голоса, стараясь звучать втрое тише местного гула. — Прости.

Вот в этом-то слове и крылась моя главная ошибка. Я расслабился. Успокоился на жалкую долю секунды над чужим трупом, опьянённый своей мелкой победой и добычей.

Я уже отступал от ниши спиной вперёд, когда из-под базальтовой плиты по соседству, чётко и ровно, в совершенно новом месте скучной инвентарной описи прошелестело сухим песком: — …прос-сти… Сукин сын. Проклятый дом-счетовод. Моё живое слово он снял, как кальку, с первого же раза. Усвоил чисто, без помех, скопировав целиком вместе с моей идиотской, виноватой интонацией. Я вмёрз в землю на полушаге. Мне до кровавого зуда в кулаках захотелось шагнуть обратно. Заорать на этот тупой камень. Исправить всё. Вырвать, забрать своё обронённое слово назад, выжечь его из их поганой бухгалтерии. И именно этого делать было нельзя. Каждое моё следующее слово, каждое оправдание или крик легли бы в ту же проклятую опись, лишь пополнив богатства мертвеца.

А затем счетовод договорил. Где-то на очередном витке списка, на третьем тупом повторе, прямо рядом с моим новеньким «прости» послушно легло старое, мальчишкино «пусти». Эти два слова, оба живых, оба отчаянных, одно чужое, а другое моё, внезапно сошлись. Сцепились краями и срослись. И тут я услышал, как от монотонного, безразличного бубнежа дома отделяется новый, живой голос. Он был не громче остальных. Но в нём появился смысл. И направление. И самое паскудное: голос этот был моим собственным. — …прос-сти… прос-сти…

Он звучал больше не из-под двери. Он тяжело и властно плыл из тёмной, воняющей пылью глубины улицы. Прямо оттуда, куда я минуту назад метал свои глиняные обманки. И он быстро приближался. Какая-то безымянная тварь там, в густой серой каше шёпота, подобрала моё неосторожное слово. Напялила его на себя, как тёплую чужую куртку, и теперь радостно несла обратно. Прямо ко мне. Говоря со мной моим же собственным голосом.

— Марк, — ногти Сандры впились мне в плечо сквозь куртку так, что хрустнула ткань. Её лицо по цвету сейчас не отличалось от черепа пацана в нише. Белее кости. — Там одно… Оно отделилось от общего гула. Идёт. Прямо на нас. Я… Марк, я не слышу его шагов! Оно вообще передвигается без звука шагов. Оно идёт к нам только твоим голосом.

Я сделал то, что умел лучше всего. Единственное, что вытягивало меня из могилы всё это время. Я вмёрз. Заледенел. Встал куском стены. Загнал скудный глоток воздуха в самое донце напряжённых лёгких и перестал существовать. Стал старой ветошью, мёртвым камнем, пустым местом. В точности так же, как тогда, на осыпающемся гребне, когда по мне елозил слепой язык песчаной твари. Тишина прячет. Моё первое, щедро оплаченное кровью правило Песков. Не издавай звуков — и тебя в этом мире нет.

Только голос во мраке не сбился с ритма. Не потерял след. Он не запнулся, как делает тупая борозда, если у неё из-под носа убрать живой шум. Голос плыл на меня всё так же ровно, всё так же кошмарно неотвратимо. «Прос-сти… прос-сти…». Ему было глубоко плевать, дышу я сейчас или покрылся льдом. Он шёл не на моё свежее дыхание. Он уже держал мой готовый звук. Тот самый жалкий звук, что я сплюнул в темноту минуту назад над высохшим телом. Ему этого хватало с лихвой. Прятаться и затыкать рот было поздно. Я уже сказал. И сказанное мною теперь жило своей собственной жизнью. И работало на то, чтобы меня убить.

И вот тут до меня дошло. Не мозгами — их в тот момент отшибло напрочь. Дошло телом. Мерзким ледяным сквозняком, прокатившимся вдоль позвоночника до самых пят. Эта дрянь — не борозда. Борозда всегда течёт на свежий, рвущийся живой шум. Заткнись, замри — и она тебя потеряет. А эта тварь носит чужое. Она собирает уже сказанное, обронённое. Мёртвое. Она гоняется за тем, что уже отзвучало в воздухе. За твоим собственным прошлым. Орёшь ты сейчас во всё горло или прикидываешься мёртвым валуном — ей всё едино. Моя главная, годами вбитая на улице наука выживать — стань тише воды, затаись — против этой твари не стоила и ломаного гроша. Это было всё равно, что орать в пасть борозде. Хуже, чем ничего.

Я попятился. Дёрнулся быстро, вслепую, на одних инстинктах. И в спешке с размаху всадился больным, раненым боком в острый каменный край дверного наличника. Саднящие рёбра резануло такой болью, что из груди помимо воли вырвался короткий, сиплый стон сквозь сжатые зубы: «-х-ха». Голос в темноте улицы сыто дрогнул от удовольствия. И тут же раздвоился. — …прос-сти… х-ха… прос-сти…

Потрясающе. Я только что подарил ему новый поводок. Оно моментально сняло и это. Мой случайный выдох, мой вскрик боли. И теперь несло ко мне уже два моих звука одновременно, жонглируя ими во мраке. Я стоял посреди мёртвого квартала. С одной стороны — чёртова ниша с высохшим пацаном, с другой — надвигающийся на меня мой собственный голос. Я понимал всё