Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

* * *

Они вышли из-за дальнего угла так слаженно, как выходит на парадный развод дворцовый караул, — разом, единым дыханием, без малейшей суеты и лишних движений.

Первыми шли двое порожних. Высокие, массивные, на целую голову выше взрослого крепкого мужика. Тела совершенно человечьи — сухие, жилистые, с буграми тугих волокнистых мышц под серой, похожей на пергамент кожей. Перетянутые крест-накрест широкими ремнями поверх тяжёлых кожаных передников. Передники доставали им до колен и маслянисто лоснились от въевшейся в поры тёмной дряни. Думать, что это за дрянь, чья это засохшая кровь и откуда она взялась, мне сейчас совсем не хотелось, желудок и так стянуло в тугой морской узел. А вот головы у них были пёсьи. Живые, настоящие, покрытые жёсткой шерстью собачьи головы на мощных человеческих шеях. Острые уши стояли торчком и без устали, короткими дёргаными рывками поворачивались на ходу, как локаторы, ловя каждый шорох мёртвой пустыни. Вытянутые чёрные морды держались низко, у самой земли, вынюхивая дорогу. Лапы они ставили след в след, и цепочка широких отпечатков ложилась точно в старую выбитую столетиями колею — отпечаток в отпечаток, с поразительной ювелирной точностью. Ни одного лишнего движения. Ни единого случайного взгляда по сторонам.

За порожними плыли носилки. Два толстых глянцевых шеста — тёмное, тяжёлое дерево, отполированное чужими мозолистыми ладонями до нездоровой гладкости старой жёлтой кости. Четверо таких же жутких псоглавых носильщиков, по двое на каждый шест. Плечи под немалой тяжестью не проседали ни на дюйм, мышцы ходили ходуном под кожей, но спины оставались прямыми. Несли они так плавно, словно скользили по гладкой поверхности воды, не качнув свой груз ни разу.

И на этих широких носилках, навзничь, ровно вытянув руки вдоль тела, лежал мальчишка.

Наш. Из партии. Из того самого поезда. Я понял это гораздо раньше, чем сумел толком разглядеть его запрокинутое лицо. Серая мешковатая казённая рубаха, сиротские штаны с криво подвёрнутыми штанинами, грубая дешёвая знакомая ткань, от которой вечно чешется немытое тело, — всё точь-в-точь как у нас с Сандрой. На худой бледной шее — витой казённый шнурок, и жестяной круглый номерок приюта съехал к ключице, тускло отблёскивая на каждом мерном шаге немых носильщиков. Прочесть выбитые на нём цифры с десяти шагов я не мог при всём желании. Попробовал, прищурился до рези, до выступивших слёз — не смог. Мелковат шрифт для такой дистанции, да и света было маловато.

Но грудь у него поднималась. Это я видел отчётливо, без всяких прищуров. Медленно, ненормально тягуче — я ждал каждого её движения мучительно долго, гораздо дольше, чем своего собственного глубокого вдоха, — но она поднималась. Он был жив. Тёплый, дышащий. Он просто спал.

Замыкали жуткую колонну ещё двое здоровенных порожних и последний, шедший чуть поодаль, на особицу, — девятый. Поуже в плечах, суше прочих, словно его хорошенько подвялили на солнцепёке, прежде чем выпустить на дорогу. Этот шёл с посохом: длинное гладкое древко с тяжёлым навершием в виде массивного кованого крюка. И каждый восьмой шаг он с чудовищной силой впечатывал посох в голый камень жёлоба.

Тук.

По этому глухому, пробирающему до самых костей стуку весь их немой строй и держал ногу. На одном этом человеке-псе висела вся колонна, весь её чудовищный слаженный ход.

Писарь, подумал я. Само собой подумалось, слово само всплыло из приютского тёмного угла памяти. Морда у него была такая же пёсья, серая жёсткая шерсть, вытянутая оскаленная пасть, и передник такой же безнадёжно грязный, но держался он совсем иначе. Руки свободные, не занятые тяжёлыми шестами. Посох в когтистой лапе лежал плотно, как законный знак власти. Вся восьмёрка возвращалась к его стуку в один выверенный шаг, подчиняясь ему беспрекословно. В нашем приюте такой сидел бы за высоким деревянным столом у самого входа в столовую, водил бы грязным желтым ногтем по засаленному списку и делал бесконечно постное лицо, будто голодная очередь малолеток сама виновата, что пайка нынче вышла на две унции меньше нормы.

Кованый крюк на навершии посоха я успел разглядеть во всех отвратительных подробностях, пока они шли мимо. Настоящее железо, тяжёлое, тусклое, хищно загнутое. У восьмерых здоровенных носильщиков в лапах были только гладкие деревянные шесты, у этого — железо. У нас с Сандрой на двоих — палка с примотанным шипом мёртвой твари да семь керамических черепков на поясе. Я поймал себя на гадкой, совершенно неуместной мысли: будь у меня в руках вот такой увесистый крюк на длинном прочном древке, я бы в этой проклятой пустыне разговаривал с миром совсем иначе. Отогнал её. Совсем не время облизываться на чужую сталь, когда тебя самого вот-вот внесут в чужой путевой лист отдельной строкой. И скорее всего, в графу «безвозвратный расход».

Они поравнялись с нашей нишей.

Я не дышал. Мне казалось: втяну воздух в грудь — услышат. Сандра не дышала тоже, её тонкие пальцы в моей ладони окончательно превратились в мёртвый лёд. Девять пёсьих голов плавно проплыли в десяти жалких шагах от нас, мордами жёстко к дороге, и ни одна не дрогнула в нашу сторону. Ни один мускул на их сухих шеях не дёрнулся. Мы стояли в чужой поминальной щели, вжавшись в чужие стёртые кости, — два живых малолетних вора с краденым номерком на шнурке, — а мимо ровным строем несли спящего. Для этих девятерых во всём белом свете существовали только бесконечная стёртая дорога, тяжёлые шесты на плечах да мерный стук посоха. Нас в их путевом листе не значилось. Не было нас. Мы пустое место.

Слепня я услышал, когда мимо медленно проходил четвёртый носильщик.

Тонкий, гнусный, назойливый звон встал прямо над носилками — над бледным безмятежным лицом спящего мальчика, над его приоткрытым пересохшим ртом. Повисел в неподвижном, затхлом воздухе, сместился в сторону, заложил кривую рваную петлю. Носильщикам было откровенно всё равно: звон для них не значил ничего, они не отмахивались, не дёргали ушами и не моргали. Слепень расширил круг, потом ещё один, поймал в мёртвом воздухе что-то своё, особенное — и уверенно пошёл к нам. В густую тень ниши. К помятой армейской фляге на боку Сандры. К металлической горловине, у которой нынче рано утром были наши губы и где ещё, видимо, держался слабый запах нашей воды и нашего пота.

Он сел точно на металлическую пробку и радостно, во всю мочь зазвенел жёсткими слюдяными крыльями, предвкушая лёгкий обед.

Ближний к нам порожний встал.

Разом, на полушаге,