Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

с тоскливой, ледяной ясностью: молчать уже поздно. А шуметь категорически нельзя. Каждый мой новый звук, шорох или крик — это ещё одна прочная верёвка в его невидимых лапах. И копьём тут махать бессмысленно. У голоса нет плоти. Ты не распорешь ему брюхо, как обычной твари. Мой гениальный план — пройти тихо по краю поля, срезать хабар и слинять незамеченным — сгорел дотла. Поле меня заметило. Оценило. И теперь шло забирать долг.

Сандра в панике тянула меня за рукав назад, к спасительному выходу. Вот только «назад» уже не было. Голос наплывал ровно с той стороны, перекрывая нам любые пути к отступлению. Думай, Марк. Думай. Бери самое маленькое дело и делай. Оно носит старое. Чужое. Мёртвое. Прозвучавшее. И чем это прозвучавшее старее и мертвее, тем этой твари слаще. Ну так дай ему этого вдоволь. Накорми его старьём так, чтобы оно подавилось и лопнуло.

Прямо под боком у меня зияла ниша. А в нише — склеп мёртвого пацана. Тот самый, который тысячу лет, не зная усталости и не переводя дыхания, долбил в камень своё жалкое «пус-сти» голосом сгинувшего ребёнка. Бездонный. Проверенный веками. Мёртвый звук. В тысячу раз старше, чем мой свежий, жалкий шёпот. И я сделал то, чего делать было категорически нельзя. Ни при какой погоде. То, за что это древнее поле, по справедливости, должно было размазать нас с Сандрой по камням тонким слоем прямо на месте. Я резко развернулся к фальшивой двери склепа. Перехватил копьё поперёк древком наружу. И со всей звериной дури, что ещё чудом оставалась в моём побитом плече, обрушил тяжёлое, дубовое древко на каменный наличник. Раз. И ещё раз. Базальт отозвался тяжким, гудящим, абсолютно кощунственным гулом. Звучало так, словно я кувалдой заколотил в крышку свежего гроба, грубо требуя от мертвеца открыть дверь и пустить погреться.

Дом проснулся. Тихая опись, шелестевшая из-под камня, в ту же секунду взвыла. Она не стала громче — она стала глубже. Шире. Дом заорал во всю свою мёртвую каменную глотку, обрушив в воздух сразу все свои тысячелетние списки. И то самое «пус-сти» вспухло в этом рёве, поднялось над остальными словами и ударило по ушам мёртвым детским криком так, что у меня заломило корни зубов. Огромный, древний, бездонный зов нежити.

И тот чужой голос, что с таким аппетитом нёс ко мне моё ворованное «прости», — захлебнулся. Он споткнулся прямо на полуслове. Заметался в пространстве улицы. А потом произошло то, на что я ставил свою голову. Как голодный цепной пёс, который долго гнал тощего зайца и вдруг учуял в кустах целую гниющую лошадь, эта тварь бросила мой жидкий, живой звук. И кинулась на мёртвый. На большой. На сытный. Я это даже не услышал — я кожей затылка почуял, как невидимая масса рванула мимо нас к орущей двери. Она с жадностью втягивалась в ревущую опись, намертво сливаясь с древним, прозвучавшим века назад горем. Туда, где мёртвого корма было с лихвой.

— Бежим, — хрипло рявкнул я. Сгрёб Сандру за локоть и поволок за собой.

Мы драпали по своей невидимой средней полосе так быстро, как только могли переставлять ноги. Не оглядываясь. За нашей спиной у разбуженной, бьющейся в истерике двери ревела потревоженная опись, медленно оседая обратно в монотонный шёпот. И в этой густой древней каше тонула, путалась в чужих обносках та невидимая тварь, что приходила за моей душой. Я понятия не имел, что это вообще было. Не знал, как эта дрянь выглядит. И есть ли у неё хоть какой-то вид вообще. Я теперь знал только одно, и это знание было добыто моими ушибленными рёбрами и липким холодным потом: тишиной в этих местах не откупишься. Тварь носит старое. Дашь ей мёртвого корма, который слаще твоего жалкого живого писка — она отвяжется. В правила я эту науку заносить не стал, не до писанины сейчас. Просто вколотил её себе под череп ржавым гвоздём. Намертво. Прямо рядом с первой.

Добытый жестяной номерок я не глядя накинул себе на шнурок, к остальным трофеям. Металлические пластинки сошлись на потной груди и тихо звякнули друг о друга. Сорок первый. Шестьдесят восьмой. Двадцать девятый. Я зло придушил их в кулаке быстрее, чем мёртвое поле успело расслышать этот звон и прицепиться снова. Моя личная сиротская книга учёта с каждым новым переходом становилась всё толще. А там, за спиной, в глухой пустой нише, среди мифических чаш, меры зерна и чужого парадного железа навсегда остались лежать два крошечных живых куска боли. Мальчишкино «пусти» и моё дурацкое «прости». Дорого же мне встал этот паршивый, гнутый кусок жести. Теперь поле было в курсе, что по нему гуляет свежее мясо. И оно превосходно запомнило мой голос.

Я честно пробовал злиться на себя за эту тупую оплошность. И не смог. Просто не вышло. Этот пацан просидел скрючившись в своей ледяной каменной яме сам чёрт знает сколько времени. Совершенно один. В кромешной темноте. Без единого знакомого живого звука. Пусть подавится эта чёртова опись. Мне для него одного паршивого слова не жалко.

* * *

Самый здоровенный ублюдок долины высился на самом выходе, замыкая последний ряд. Эта домина была втрое выше и шире остальных серых коробок. К нашей тропе он был развёрнут широким, исполинским торцом. И весь этот торец, от самого цоколя и до ската массивной крыши, был густо и глубоко исписан резьбой.

Будь мы в любом другом месте, я бы прочесал мимо и даже головы бы не поднял. Древней резьбы, облупленных статуй и пафосных барельефов я в этом паршивом сне насмотрелся на три жизни вперёд. Но здесь мой взгляд зацепился. И я встал как вкопанный так резко, что шедшая за мной след в след Сандра с размаху ткнулась лбом мне прямо между лопаток. — Тут стена в картинках, — отстучал я ей пальцами по предплечью, параллельно беззвучно проговаривая каждое слово прямо в ухо. — Огромная, длиннющая лента барельефа. Идёт через весь торец здания. Слева выбиты фигуры на двух ногах. В каких-то передниках, сложены как крепкие, крупные мужики. Вот только головы у них пёсьи. Или шакальи, пёс их разберёт. Они несут длинные, тяжёлые носилки. А на носилках лежат обычные человеческие тела. И носилок этих прорва. Бесконечный, тягучий обоз через всю стену. Посередине барельефа стоят громадные весы. Коромысло выше человеческого роста. На левой чаше этих весов аккуратно лежит птичье перо. — А на правой чаше что? — быстрым шёпотом уточнила она. — А правой чаши нет.