Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

гружёную ржавым железом телегу без колёс. Цок-цок-цок-цок. В этом механическом, противоестественно-неживом ритме была ужасающая, пугающая торопливость, которой я у здешних тварей ещё не встречал. Здешние хозяева обычно не торопились. Им незачем было за кем-то бегать — они и так прекрасно знали, что ты никуда не денешься с их территории, умрёшь сам. А этой твари явно было куда спешить.

До меня вдруг дошло. Мелкие волоски на затылке мгновенно встали дыбом, а желудок камнем ухнул куда-то вниз, в район колен.

— Гнездо, — с ужасом понял я вслух, и собственный голос показался мне жалким, скрипучим, чужим. — Это гнездовая матка. Я убил её сторожа там, на дворе, вспорол ему брюхо. Мы растревожили её выводок, а теперь наша вода звенит слепнями на весь квартал, как грёбаный храмовый колокол в большой праздник. Она идёт закрывать счёт за своих.

— Бежим? — коротко спросила Сандра. Без истерики и паники. Просто деловой, сухой запрос доступных вариантов. Бежать или драться.

Я лихорадочно прикинул. Быстро, по-приютски, как нас учили в подворотнях, когда полицейская облава уже топает коваными сапогами по лестнице, а окно на улицу только одно. Бежать? Куда? В открытую, простреливаемую взглядом пустыню, с тяжёлой флягой за спиной, которая будет собирать рои серебряных слепней на каждом нашем привале, выдавая нас с головой любому, у кого есть уши? С разъярённой, мстительной маткой по кровавому следу, которая не знает ни усталости, ни боли? Она тяжёлая, да. Но у неё восемь костяных ног против наших четырёх мясных, и, бьюсь об заклад на свою пустую голову, её ноги понятия не имеют, что такое сбитые в кровь мозоли, порванные связки и одышка.

Бросить воду здесь и бежать налегке? Это означало гарантированно умереть без воды. С пересохшим до кровавых трещин горлом, отплёвываясь чёрной пылью, просто на пару мучительных дней позже.

Цена за жизнь опять сходилась крона в крону, будь она трижды неладна. Очаровательный выбор между мыльной петлёй и плахой мясника, к которому я уже поневоле начал привыкать.

— Нет, — сказал я, физически чувствуя, как внутри груди туго натягивается холодная, безжалостно-злая пружина. Животный страх неохотно отступил, спрятался куда-то глубоко в кишки, оставив место пустой, звенящей готовности убивать. — Принимаем бой здесь. Точнее — вон там. — Я мотнул головой в сторону колодезного двора, хотя Сандра этого видеть никак не могла. — На каменных плитах она глухая, как пробка. Она не прочитает нас через землю своими лапами. И у нас там есть небольшая артиллерия.

— Что у нас там? — она легко, без малейшей заминки поднялась на ноги, уверенно подхватывая свой потрёпанный мешок.

— Плита. Длинный крепкий рычаг. И один знакомый покойник, который, я абсолютно уверен, будет болеть за нас всей своей мёртвой душой.

* * *

Готовились мы бегом. Мы буквально летали по двору, сдирая ладони о шершавый камень в кровь, не обращая внимания на боль, и именно тогда я впервые в своей никчёмной, одинокой жизни увидел, что такое нормальная, настоящая работа слаженной пары. Настоящая, а не то лицемерное дерьмо про братство, что нам впаривали в приюте. Это когда один делает дело, ни разу не оглядываясь, а второй держит для него весь остальной мир, надёжно страхуя спину.

Сандра напряжённо стояла у стены, слушала широкую улицу и ровным, как безжалостный отсчёт метронома, голосом докладывала дистанцию: «прошла длинный квартал… встала, слушает… снова идёт, ускоряется», — а я в это время делал четыре неподъёмных дела разом и ни одно не уронил. Я таскал тяжёлые обломки камней, я выбивал гнилые подпорки, я искал подходящий кусок твёрдого дерева, чтобы сделать надёжный клин. Удивительное это ощущение, скажу я вам. Работать в полную, звериную силу, когда твою уязвимую, постоянно ждущую подлого удара спину надёжно держат чужие чуткие уши.

Всю свою жизнь — в драной казёнке, на грязных улицах, в вонючем эшелоне — я делал любое дело вполсилы, потому что вторая половина сил всегда уходила на параноидальную оглядку. Не ударят ли сзади дубиной? Не крадётся ли кто с заточкой к твоему скудному пайку, пока ты завязываешь развязавшиеся шнурки? Теперь моя персональная оглядка стояла у пересохшей каменной поилки и совершенно спокойным голосом говорила мне, сколько у меня ещё осталось времени жить. Времени было катастрофически, убийственно мало, оно утекало сквозь пальцы, как мелкий песок, зато оно было полностью, безраздельно нашим. Никто не мог его украсть.

План был такой, что любой нормальный человек просто рассмеялся бы мне в лицо. Тяжёлую гранитную плиту колодца — ту самую, толщиной с мужскую ладонь, которую мы вчера вдвоём еле-еле сдвинули с места, — мы с помощью деревянного рычага вывели на самый край каменного венца. Она нависала над пустотой, балансируя на грани падения. Я подпёр её снизу единственным выструганным клином: легонько тронь — упадёт и раздавит в лепёшку всё, что под ней окажется.

Под венцом, прямо на мягком песчаном наносе, куда эта многопудовая плита должна была рухнуть, я выставил нашу импровизированную приманку: глиняный кувшинчик с драгоценной водой, открытый настежь, и рядом — расстеленную мокрую тряпку для пущего, манящего запаха. Кувшинчик я поставил так, чтобы до него оставалось ровно три моих широких шага от края висящей плиты. Если разгневанная матка захочет добраться до источника звона и запаха, ей придётся наполовину вползти под нависший камень, сунув под него свои задние лапы. Если бы она была предсказуемой, ведомой инстинктами тупой тварью, разумеется.

Слепни прибыли через двадцать вдохов. Стая мух спустилась с невыразимо серого, больного неба и устроила над нашей приманкой настоящий базарный день. Звон стоял такой густой и плотный, что хоть уши рукавами заматывай — он резал по обнажённым нервам не хуже зазубренной пилы.

Матка шла на этот звон. Звон сидел под самым колодезным венцом. Над звоном хищно висела гранитная плита. Идеальная засада. Слишком идеальная, чтобы сработать как надо.

— Я не услышу её на плитах, если она обойдёт двор по камню, — сказала Сандра, резко прерывая мои мысли. Она неподвижно стояла у длинной каменной поилки, спрятавшись в нашей вчерашней щели, с целой горстью острых черепков на подоле куртки. Готовая отбиваться ими до последнего вздоха. — Но по камню она не пойдёт. Тяжёлым, массивным тварям каменное эхо не нравится: лапам больно от собственной отдачи, грохот глушит их самих. Она пойдёт по мягкому песочному наносу, вдоль стены. Как все они здесь ходят.

— А если она окажется не как все? — я нервно вытер мокрые от холодного пота ладони о жёсткие штаны, перехватывая древко копья поудобнее.

— Тогда импровизируем.

— Ненавижу это слово. В моём скудном