Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Ты его сам выдумал вчера, — сухо и безжалостно отозвалась она, ни на йоту не меняясь в лице. — Тихо. Она здесь.

Перестук влился в узкую улицу и разом заполнил её до краёв, вытесняя собой весь остальной мир. Давило на барабанные перепонки, земля под ногами мелко, противно вибрировала. Я вжался в холодный камень, спрятавшись за колодезный венец по другую сторону от приманки. Моя рука намертво, до побелевших костяшек вцепилась в толстый брус, которым я должен был в нужный момент выбить клин. Один сильный толчок — и каменная плита уходит с венца вниз, на нанос, на всё, что под ней окажется. Я не дышал. Ждал, чувствуя, как колотится сердце о рёбра.

Матка вошла во двор. Я видел больших тварей в своей жизни. Тот большой скорпион, бывший сторож этого двора, до сих пор регулярно снился мне в коротких кошмарах. Но эта дрянь была совершенно другой, хтонической породы страшного. Ниже, шире, невероятно длиннее — с хорошую товарную телегу, если эту телегу с огромной силой сплющить гидравлическим прессом. Её панцирь был отвратительно бледный, почти слепой-белый, цвета глубокого, больного подземелья, куда никогда в жизни не заглядывал свет. Весь покрытый бугристыми, уродливыми наростами и толстыми рубцами от сотен старых драк. Массивные клешни она несла перед собой, чуть на весу, плотоядно и нервно подёргивая ими в такт своим шагам. И от каждого её грузного, костяного шага в каменных плитах у меня под коленями отдавалась тошнотворная дрожь.

Она не пошла вдоль стены по мягкому. Она остановилась прямо на пороге двора — вся целиком, разом, тяжело и невероятно грозно, — и повела своими монструозными клешнями. Влево. Вправо. Звон приманки заливался под венцом, сладкий, манящий бесплатной, лёгкой влагой, — а она просто стояла и не шла. И от её нечеловеческой, жуткой расчётливой неподвижности у меня тоскливо заныли коренные зубы. Сторож был просто тупым, голодным зверем. Эта — думала. Оценивала.

Потом она двинулась. И пошла вовсе не к приманке. Она повернула голову к поилке. Точно к той узкой щели в камнях, где с жалкой горстью черепков и последней флягой на ремне сидела затаившаяся Сандра.

Не знаю, чем она её так быстро взяла. Сбившимся ли дыханием, живым ли теплом человеческого тела в промёрзлом воздухе или резким запахом пролитой на деревянную пробку воды, который вдруг оказался для неё сильнее звона целого роя слепней. Знаю только то, что было дальше: гигантская бледная туша с пугающей грацией развернулась прямо на мою напарницу, и весь наш умный, математически выверенный план в одно мгновение стал дорогим, но абсолютно бесполезным мусором.

Времени на раздумья больше не было. Его вообще в природе больше не было. Я выпрямился из-за спасительного венца в полный рост, набрал в грудь столько спёртого воздуха, что у меня тоскливо затрещали рёбра, и заорал во всю лужёную глотку, срывая голос: — ЭЙ! СЮДА! Я ЗДЕСЬ, ТВАРЬ!

И затопал по мягкому песочному наносу — со всей дури, обеими ногами, остервенело впечатывая грубые каблуки ботинок так, что по земле пошла ощутимая волна дрожи. Для твари, что читает мир через землю, я в этот миг стал самым громким, самым сочным и самым раздражающим куском мяса во всём этом проклятом дворе.

Она развернулась. Одним текучим, невообразимо плавным для такой огромной массы рывком, всем своим белёсым корпусом, с такой немыслимой скоростью, что трусливая мысль «успею отойти» умерла в моей голове, так и не родившись на свет. Она пошла на меня. Прямо врубаясь мощными лапами в мягкий нанос, вдоль венца, через приманку, раздавив наш кувшинчик в мелкую пыль, насквозь пробивая звенящее облако одуревших слепней. И когда она оказалась всего в трёх шагах от меня, ровно в одном шаге от рухнувшей сверху чёрной тени, я со всей оставшейся силы ударил брусом и выбил клин.

Плита сорвалась с каменного венца.

Грохот встал до самого неба, ударив по ушам так, что я чуть не оглох на месте. Плита обрушилась на матку поперёк — точно по задней трети, по её последней паре толстых бронированных ног. Бледный хитин с тошнотворным, громким влажным треском лопнул под многопудовым гранитом. Тушу юзом протащило по песку вперёд, вздымая густые, удушливые облака пыли. Клешни судорожно, вслепую загребли нанос, одна лапа дико дёрнулась на песке, начисто отсечённая камнем, во все стороны брызнула густая, тёмно-зелёная сукровица. На половину короткого удара сердца я свято поверил, что мы победили. Что всё наконец-то кончилось.

Зря. Как же я был потрясающе глуп.

Матка взвыла — не звуком, у неё не было голосовых связок, а концентрированной дрожью небывалой ярости: песок вокруг неё пошёл мелкими концентрическими волнами, как вода от брошенного валуна. Она упёрлась передними массивными клешнями в гранитную плиту, в каменный венец, во всё подряд, что попалось под руки, и с жутким, леденящим кровь скрежетом поволокла себя вперёд. Беспощадно выдирая себя из-под раздавившего её камня, на шести ногах из восьми.

Её раздавленная треть тащилась за ней кровавым, сочащимся слизью мешком, цепляла край плиты, рвала песок глубокими, уродливыми бороздами. И при всём этом она пёрла на меня быстрее, чем ползала бы целая. В ней не осталось инстинктов самосохранения, в ней была только чистая, концентрированная ярость существа, которому сломали хребет и которому больше нечего терять.

Я не был никаким героем. Герои в Песках долго не живут, они обычно остаются красивыми трупами, обглоданными добела местной фауной. Я был просто злым, напуганным до усрачки парнем, которому очень, до дрожи в коленях хотелось жить. И эта ярость гнала меня вперёд лучше любой сказочной отваги.

— Лево! — звонкий, отчаянный крик Сандры ударил от каменной поилки. — Она берёт левее! Твоё лево, Марк!

Я уже катился вправо, сдирая локти в кровь о камни двора. Огромная белёсая клешня с шипением просвистела ровно там, где секунду назад была моя грудь. Удар по венцу выбил сноп ярких искр и тучу острой каменной крошки. Я вскочил на ноги, сорвал из-за спины своё копьё — длинное, острое жало скорпиона на крепком деревянном древке, моё единственное спасение, — и отступил спиной вперёд к плитам, туда, где мягкий песок кончался. Брус, которым я выбил клин, остался валяться где-то у венца; рычаг своё отработал, теперь всё зависело исключительно от моих рук и реакции.

Она была немыслимо быстрая, но уже битая: раздавленная задница срывала ей виражи, её тяжело заносило на резких поворотах. Когда она бросалась прямо