Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

ходу, стараясь не отставать. По уставной арифметике Дома к утру второй ночи внутри у вводных шли четвёртые-пятые сутки сна: неделя-две там против трёх коротких ночей здесь. Размен известный, давно выверенный поколениями. Если этот размен поплыл, если равновесие нарушилось… Веллер запретил себе додумывать эту мысль до конца. Устав не велит додумывать; устав велит записывать факты.

У узкой койки в четвёртом ряду он внезапно остановился, словно наткнувшись на невидимую стену.

Лоденский, без фамилии, номер по партии восемьдесят шесть. Худой, бледный, ссадина на костяшке, бинт на левой руке — лекарская пометила в карте: «повязка не вскрывалась, жалоб нет». Дыхание — шесть. Пульс редкий, нитевидный. Глаза под веками неподвижны.

Губы еле заметно шевелились.

Веллер наклонился ниже, почти касаясь ухом его лица. Мальчик не стонал и не звал — он повторял. Беззвучно, одними пересохшими губами, с долгими паузами, раз в полсотни вдохов: во-семь-де-сят шесть. Во-семь-де-сят шесть. Нижняя губа цеплялась за сухую трещину, чуть кровоточила, но всё равно упрямо доводила число до конца.

Своё число. Он держался за него из последних сил, как утопающий за канат.

— Примечания, — сказал Веллер, не разгибаясь и глядя на эти упрямые губы. — Пишите: «Повторяет номер партии. Беззвучно. Ровно».

Ланге суетливо сверился с длинным списком, перевернув страницу, и понизил голос до самого заговорщицкого, полного паники шёпота:

— Лоденский приют. Тот самый, который «умывался»… с бинтом который. Это тревожный признак, господин старший смотритель?

Веллер долго смотрел на бледное лицо лоденского. За тридцать лет через его зал прошли тысячи спящих детей: они плакали во сне, смеялись, гребли руками под ремнями, звали матерей. Этот лежал тихо, вцепившись зубами в свой казённый номер, и не отдавал его даже сну.

— Нет. Это признак, что человек не сдаётся, — твёрдо сказал Веллер, выпрямляясь. — Пишите и идите дальше по ряду. И, Ланге… про бинт в рапорте можно без подробностей. Напишите «состояние стабильное».

Сам он дошёл до конца зала, отпер служебную дверь и вышел наружу, на колючий ночной холод — вдохнуть морозного воздуха, выветрить из лёгких больничный запах синего света и покоя.

У высоких кованых ворот Дома Сна, за строгой линией молчаливого военного оцепления, горел родительский табор. Это было привычное зрелище в дни массовых вводов: дымные костры, закопченные солдатские котелки, тёмные сгорбленные фигуры в старых одеялах, ждущие хоть каких-то новостей. Ближе всех к воротам, на пустой каменной тумбе, где днём обычно стоял вооружённый караульный, сидел грузный человек в потрёпанной, видавшей виды приютской шинели — воспитатель лоденской партии, Брам. Веллер видел его здесь и вчера, и позавчера. Тот не спал. Он вообще, казалось, не моргал. Смотрел немигающим, тяжёлым взглядом сквозь чугунные прутья на освещённые окна зала.

Женщина в красном платке подошла к нему от костра, протянула кружку — пар поднимался в свете фонарей. Воспитатель мотнул головой. Она настояла, сунула кружку в его мозолистые руки. Он подержал её на коленях, не отпив, и когда женщина вернулась к костру — поставил у тумбы, полную до краёв.

— Не положено тут сидеть гражданским в ночное время, — сухо и официально сказал Веллер через чугунную решётку ворот, зная, что его слова ничего не изменят.

— Я не сижу, начальник, — ответил воспитатель низким, рокочущим, глухим голосом, даже не оборачиваясь в его сторону. — Я стою. Просто стоянка у меня сидячая.

Веллер не стал спорить. Он постоял рядом с воротами, кутаясь в воротник шинели. Устав не запрещал стоять у ограды.

— Вторая ночь, — сказал воспитатель в темноту, словно обращаясь не к Веллеру, а к самому монументальному зданию Дома Сна. Пальцы Брама машинально поглаживали потертую ткань на коленях. — Экватор. Ну? Они там у вас как? Не молчи, начальник. Скажи как есть.

Веллер подумал про эти шесть редких вдохов в минуту. Про неподвижные зрачки сотен детей. Про упрямого мальчика из четвёртого ряда, номер восемьдесят шесть, с его беззвучным, непрекращающимся счётом.

— Дышат, — просто сказал Веллер. И это было правдой.

— Ну и всё. Раз дышат — значит живы, — тяжело сказал воспитатель Брам, и в его голосе проскользнула стальная нотка. — И нечего тут. Девятерых я из Лодена привёз — девятерых обратно и заберу. Пусть только попробуют не проснуться.

Веллер отвернулся и пошёл обратно. Лязгнул замок. Вернувшись в зал, у дверей он задержался и оглядел своё странное хозяйство: шесть рядов, четыреста дыханий реже уставного вшестеро. Где-то эти дети сейчас шли по чёрному песку, бежали, прятались, дрались за глоток воды. Их место было далеко за стеной сна, за пределом его допуска и синих ламп.

Журнал знал про них шесть сухих строк. Седьмой строки — той единственной, в которой было бы главное: страх, боль, победа или смерть, — в казённом журнале не водилось с самого основания этого Дома.

Он велел вахте жечь лампы до самого утра — все, сколько есть, включая запасные прожекторы под потолком. Старший вахты переглянулся с подчинёнными: жечь запасные полагалось при тревоге, а тревоги официально не объявлялось. Тревоги не было ни по одной графе.

— Выполнять. Это приказ, — отрезал Веллер, не терпящим возражений тоном, и вахта поспешно разбежалась по рубильникам. Зал озарился ярким, безжалостным светом.

Потом Веллер взял табурет из сестринской и сел у четвёртого ряда, напротив койки номер восемьдесят шесть — там, где устав не предписывал ему сидеть, но и не запрещал. Он положил тяжёлые руки на колени и стал смотреть на шевелящиеся губы мальчика.

Графы не сходились. Устав трещал по швам и оказывался бесполезен перед лицом того, чего они не понимали. А значит, кто-то живой и взрослый должен был сидеть здесь и сторожить эту образовавшуюся зияющую дыру в правилах, пока они там, на той стороне, делают свою работу.

Глава 10. Гнездо

Подол простоял у нашего пролома ровно сто сорок вдохов Сандры. Она потом сказала мне это точно, до единого размеренного вдоха. Сто сорок раз её грудная клетка едва заметно приподнималась и опадала, пока эта безмолвная тварь топталась за тонкой каменной стеной. Мы так и не заснули на весь остаток этой вымороженной, бесконечной ночи. Лежали на твёрдом, как чугунная плита, полу и вслушивались в то, как незваный гость принципиально не уходит.

Холод в этих проклятых местах — не тот безобидный сквозняк, от которого можно отмахнуться полами куртки или просто энергично потереть плечи. Он лез под самую кожу, жадно въедался в суставы, сводил челюсти до мерзкого, неконтролируемого зубного скрипа. Я лежал на спине, уставившись в чёрный, постоянно осыпающийся мелкой колючей пылью свод нашего никчёмного укрытия,