Не надо боли - Лина Коваль

— Да, были позавчера.

Я чувствую легкий укол разочарования.

— Так ты давно в Москве? — хмурюсь, ощущая невероятный по мощности откат.

В глазах меркнет.

— Три дня.

Ренат отодвигается и снимает пиджак, резко дернув галстук, освобождает от него шею, а я молча рассматриваю широкую грудь.

Три. Дня.

Я ждала его, боялась взять телефон в руки, чтобы не дай бог не увидеть, что долбанного звонка там нет…

Я мучилась, практически не ела и не могла спокойно жить, а он три дня был в Москве и никак не успокоил.

К черту.

— Я лучше домой поеду. — Опустившись на корточки, подхватываю пиджак, накидываю его на плечи и надеваю кроссовку.

— Что случилось? — Ренат нависает сверху.

— Ничего. Передумала.

— Передумала.

— Ага. Карантин.

— Какой на хрен… А ну-ка, сюда иди.

Подхватив подмышки, он меня поднимает.

Я с неприязнью отворачиваю лицо.

Ренат пальцами подтягивает его к себе за подбородок.

Тогда я упрямо отвожу взгляд.

Здесь уж ты бессилен. Так тебе.

— Что случилось, на хрен? А ну-ка, объяснись… — требует Аскеров, лаская спину.

— Ты три дня… Три дня… А я… — начинаю задыхаться от слез и, округляя глаза, смотрю на него растерянно.

— Охренеть… Ты ненормальная… — злится.

Обхватив мою шею, Ренат грубовато прижимает меня к себе и ласково гладит по голове. Долго. Обстоятельно. Терпеливо. Его тело пышет злостью, и этот диссонанс выкачивает из меня еще больше слез, чем ожидалось.

— Занят был, Эмилия. Все пошло по одному месту, пришлось много работать, отписываться и разбираться со всем этим. Не реви…

— Вот и иди туда, где был занят, — всхлипываю, марая белоснежную рубашку.

Замираю, потому что жду агрессии, арктического холода и надменности, но вместо этого слышу низкий раскатистый смех и весьма раздраженный ответ:

— Спасибо, девочка, пиздюлей мне и так хватило… Теперь уже надолго!

Глава 35. Эмилия

Подцепив треугольный кусок острой пеперони, запрокидываю голову. Вздрагиваю от весьма ощутимой щекотки — это кончики волос дразнят еще влажную после душа кожу на пояснице.

— М-м-м… — выдыхаю, аккуратно пережевывая пиццу.

Мое тело, кажется, возвращается к жизни. Вместе с разрастающимся внутри аппетитом и завязывающимся в узел от голода желудком. По крайней мере, на картонной подложке осталось всего четыре куска из восьми, а Ренат к еде вообще не прикасался.

Я хочу есть.

Хочу, чтобы было много сил. Энергии быть красивой и яркой.

Для него…

А еще хочу всегда быть такой легкой и не замороченной, как после секса с любимым мужчиной. Пусть даже он о моих чувствах не знает…

Секс — это прекрасно. Это про близость тел, которая рождает ощущение защищенности и нужности.

Мы больше месяца этим не занимались, но при Аскерове моя стыдливость всегда разгорается в сумасшедшую бесстыдность. Адски хочется его внутри, кожа пылает, мозг плавится, а ноги подкашиваются — это все про меня.

Зажмурившись, восстанавливаю воспоминания по обрывкам. Как я решила уйти, плакала и обвиняла Рената во всех смертных грехах, а он успокаивал и целовал.

Его губы — горячие, жесткие, настойчивые — собирали мои слезы, а затем, проложив теплую дорожку на шее, спустились к груди. Сильные руки ласкали тело, снимали пиджак и избавляли от остальной одежды.

В меня вселилась львица. Пусть маленькая, уязвимая, но дикая.

Виновато смотрю на царапины от моих ногтей на щеке, крепкой шее и широких плечах. Мне хотелось его искромсать: от любви, от ненависти. Ранить осколками задетой гордости.

Аскеров тоже в долгу не остался.

Разозлившись и прохрипев что-то вроде «маленькой сучки», подхватил меня на руки и отнес в спальню, где наказал так, что первая ночь показалась цветочками. Удерживая ноги на весу, впечатывался в мое тело. Снова и снова. Это было ошеломительно и изумительно эротично.

Мне… понравилось. Ему, определенно, тоже.

Вытянув ногу, пальчиками глажу покрытую короткими темными волосками твердую лодыжку и веду выше. Очерчиваю мускулистую голень, колено и ныряю под белую простыню, прикрывающую бедра.

Ренат резко открывает глаза, хмурится и, опустив руку под тонкую ткань, уверенно обхватывает мою стопу.

— Балуешься? — строго спрашивает и… кончики его губ дрожат.

— М-м-м…

Массирует пальчики по очереди. Большой, второй, средний и далее. Затем в обратном порядке…

Почему это так возбуждает?..

И не меня одну. Белая простыня натягивается ровно посередине.

Я окидываю взглядом немного постройневшее за время нашей разлуки тело, и мое сердечко рассыпается от жгучего любовного коктейля. Чувственность — не то, с чем я родилась и чему бы научила меня мама, но определенно то, что неизменно вспыхивает внутри, когда я оказываюсь в этой спальне. В этой кровати. В этих умелых руках.

— Хочешь? — машу пиццей.

— Нет.

— Не припоминаю, чтобы ты ел, — теперь ем не очень аристократично, но Ренат, одобрительно поглядывая на меня, даже сухо улыбается. — Ты… робот?

— Обычно я питаюсь на службе.

— И что ты ешь?

— В смысле?

— Ну что? — закатываю глаза. — Хочу понять, что ты любишь.

Я понимаю, что все испортила, даже раньше, чем Ренат спрашивает:

— Зачем ты хочешь это понять, Эмилия?

— Чтобы заказывать то, что ты не любишь, и наслаждаться одной, — отшучиваюсь. — Зачем еще мне эта информация?

Он вздыхает и продолжает массировать пальцы на моей ноге.

— Я консервативен. Люблю обычную полезную еду. Мясо, рыбу, овощи. Исключительно после обеда. Завтраки не уважаю.

— Почему?..

— На голодный желудок мозг активизируется и работает лучше, а после плотного завтрака чувствуешь себя вареным. Держу в тонусе гипоталамус.

— А я люблю завтракать… — вздыхаю, убирая остатки пиццы в коробку.

Ренат тут же тянет меня на себя. Охотно подчиняюсь и укладываюсь сверху.

— Ты что… начал курить? — спрашиваю, зарываясь лицом в его грудь.

— С чего взяла?

— Кожа пахнет… табаком.

Аскеров вздыхает, поглаживая мои волосы.

— Умная ты девочка, Эмилия.

— Мне кажется, это не так… Ты когда-нибудь думал, что твоя работа — это не совсем твое?

— Никогда.

— Так нравится наказывать преступников?

— Я никого не наказываю.

— А что вы… ты делаешь? — зачем-то припоминаю отца.

— Слежу, чтобы все жили по закону моей страны.

— А если кому-то этот закон не нравится?

Ренат вздыхает так, будто разговор ему не по душе. Я устраиваюсь поудобнее и трусь бедром о горячий, твердый ствол. Тело разнежено продолжительным оргазмом и вкусной едой. Здесь я согласна — мозг работать отказывается.

— Что это за разговоры, Эмилия Литвинова? — строгим голосом интересуется Аскеров.

— Я просто спрашиваю. Не злись, пожалуйста.

— Если кому-то не нравятся законы — он сделает все, чтобы оказаться там, где их разрабатывают и принимают, — это доступно для каждого гражданина. Или он выберет себе любую подходящую страну. Кстати, ни в одном государстве не разрешается