Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер

– А если нет, тогда зачем вообще себя насиловать? – заметил Хэл.

Солнце ушло за тучи, которые гнал северо-восточный ветер. Океан громко шумел по всей линии прибоя, особенно высоко брызгая волнами там, где белой пикой высился в небо маяк. Хэл читал в новостных сводках, что будет ясно, но знал, что метеорологам доверять глупо. Даже глупее, чем шлюхам. Он вспомнил о шлюхах и сразу – о чемодане в багажнике «Плимута». На миг ему стало беспокойно. Он проглотил вязкую слюну, а вместе с ней – сковавшую панику.

Так и совершаются ошибки, которые приводят туда-откуда-нет-возврата, да, Хэл? Сколько раз ты действовал наверняка. Но одного будет достаточно, чтобы получить в подарок только одну инъекцию, как билет в один конец. Вспомни, что говорила на этот счет мама. Мама никогда не ошибалась. Но он зашел уже слишком далеко. Придется успевать, торопиться и действовать по ситуации. У него не было других вариантов, не как раньше. Не в этот раз.

Они с Джой подошли к кассе, выкрашенной в лазоревый цвет и обклеенной дурацкими лозунгами «Открытых сердец».

«Будущее за женщинами».

«Спеши делать добро, брат!»

«Благотворитель: берет и делает!»

«Твоя рука помощи – чья-то надежда».

«Я сильная женщина, моя воля несокрушима».

«Боже, – мрачно подумал Хэл и подошел к свободному окошку. Оттуда на него дохнуло пылью и табаком. – Лучше смертная казнь, чем все это».

В маленькой тесной кассовой будке сидел чернокожий толстый детина с кудрями, настолько карикатурный, насколько это было возможно. Хэл скучающе воззрился на него, а он посмотрел на Хэла. И между этими людьми была огромная пропасть. Они были как два призрака из разных жизней, и вот сегодня вынуждены встретиться и признать существование друг друга.

– Добрый день. Два билета, – сказал Хэл. Слова были безупречны, холодным тоном можно было топить насмерть.

– С тебя двадцать четыре доллара, братишка, – и это не было дружелюбным. Скорее – маскировкой оскала под панибратство. Вымазывание грязью, чтобы прибить к земле зарвавшегося белого здоровяка с надменным взглядом.

«Братишка» заставил Хэла содрогнуться. Он помедлил, прежде чем коснуться кармана джинсов, где лежал бумажник, и скривил губы, как при глотке во время тошноты. Справившись с собой – желание обойти эту мерзкую конуру и с торца вынести дверку одним ударом, а затем свернуть шею скотине внутри стало непереносимым. Хэл смежил веки, ноздри его задрожали. Он чувствовал маслянистый запах кожи этого ублюдка. Его пот. Дешевые сигареты, которые он курил. Хэл отдал деньги, взял сдачу с блюдечка со щербатыми краями и отошел от кассы, глядя себе под ноги широко раскрытыми глазами. Джой что-то там говорила, щебетала, что он не должен был за нее платить. Хэл ее не слушал. Как на карусели, он прокручивал в голове одно и то же.

Запах кожи, какой есть только от черных – маслянистый и густой. Мужской терпкий пот. Дешевый табак. «Братишка. Эй, братишка». Хэл с ужасом начал вспоминать.

В короткой вспышке белого, как молния, воспоминания Хэл с матерью стояли примерно возле такой же кассы, но только это был длинный ряд кассовых окошек на автобусной станции. Мать накрутила на голове темно-синий шелковый платок в горох, очень изящный, и перчатки, хотя стояла жара. На нем была рубашка в голубую и синюю клетку, в тон ее платка, перчаток и туфель с большой золоченой пряжкой. Хэл долго пробыл в очереди. Жара стояла невыносимая. Неподалеку были палатки с дешевым лимонадом, но мать была против того, чтобы сын глотал эту гадость.

– Я уверена, ты немного потерпишь, – сказала она ему полтора часа назад. Все в это время хотели уехать куда-то. Ходили, словно тени себя, по огромной автобусной станции под грязным куполом крыши, где громко хлопали крыльями голуби, а громкоговоритель громогласно вещал, точно архангел Гавриил при входе в рай, только слова были не как в Писании: «Рейс на Миннесоту объявляется в час двадцать…», «Автобус до Джерси отходит через пятнадцать минут…»

Мама сказала, что нужно терпеть, и Хэл терпел. Он поставил ее саквояж на носок собственного кроссовка, потому что мама ненавидела, когда сумки – даже дорожные – ставят на землю. Это значило, что после их возьмут уже грязными в руки. Для Хэла было сродни кощунству бросить рюкзак на пол возле своей парты в классе. Он сглатывал и смотрел на одноклассников, не понимая, почему этих чертовых грешников дома не лупят линейкой по рукам всякий раз, как они выкидывают такие штуки.

Они ехали сегодня не куда-нибудь, а в Принстон, к дочери его сводной тетки, Мелиссе. Хэл никогда прежде ее не видел. Не видела и она его. Только знала по фотографии мальчика, на единственном снимке, который та выслала на Рождество в качестве открытки и подписала на обороте: «Дорогим Мелиссе и Гарри с поздравлением от Гвенет и Хэла». Помнила, но смутно, белого призрака, застывшего долговязой фигурой, чужого по крови и судьбе, и потому – неважного и какого-то нереального. А ведь он был ей двоюродным братом, пускай и не родным.

Но мальчик вырос, ему в июле исполнилось тринадцать, и вот он стоял с матерью в очереди на автобусной станции, мучимый жаждой и тошнотой. Вчера мать узнала, что он ходил на школьной экскурсии в кафе вместе с остальными ребятами, и в полной панике промыла ему желудок. Хэл понимал, что после такого ему лучше отлежаться.

Она навалилась сверху, заставила его упасть на колени в идеально чистой уборной, так низко к унитазу, что он почти касался стульчака подбородком, и, когда он отказался совать два пальца в рот, засунула их сама силой, ухватив его одной рукой за нижнюю челюсть, а другой проникнув до небного язычка. Потом, когда он сблевал в первый раз, стало легче. Все вокруг и так было мерзким. Хэла от всего тошнило. Поэтому он просто коротко застонал, когда она зажала ему, ошеломленному, нос и влила в полураскрытый рот стакан холодной воды. Его вывернуло наизнанку сразу же.

Мать не собиралась отменять поездку, хотя сыну было плохо. Она была в какой-то степени одержима ею. Ждала все лето и весь октябрь, и когда Мелисса позвонила («Девочка, двадцать один дюйм, семь фунтов четыре унции!»), сразу купила билеты, а до того неделю ездила по магазинам в поисках подходящего подарка для племянницы, только что ставшей мамой. Других родных, кроме этих, у нее не осталось. Затем, в день поездки, миссис Оуэн сгрузила багаж сыну в руки, надела свой дорожный костюм в клетку и повязала себе на голову платок. Хэл должен