Легенды и археология. Древнейшее Средиземноморье - Людмила Станиславовна Ильинская

что элементы италийской культуры были внесены в Сицилию непосредственно из Италии, а не через соседние острова: ведь традиция располагала Леонтины на месте древнего Ксуфа, основание которого, как сообщает Диодор (V, 8, 2), приписывалось выходцу из Липары Ксуфу, считавшемуся сыном Эола. Уверенность дали только раскопки Моргантины — их результаты подтвердили связь города с моргетами античной традиции. В XI в. до н. э. в истории этого поселения наступила фаза апеннинской культуры, особенно заметная по керамике, сходной и с авзонской керамикой Липарских островов, и с чисто италийскими образцами[290].

Ключ к пониманию такого хронологического разрыва между появлением первых твёрдых следов италийцев на Липарском архипелаге и в Сицилии дает внимательное изучение авзонской культуры Липары. Опираясь на полученный археологический материал, Л. Бернабо Бреа выделил в эволюции авзонской культуры две фазы: Авзоний I (1250–1150) и Авзоний II (с 1150 до середины, если не до конца, IX в. до н. э.). При этом культура Авзоний II, хотя и содержит немало черт, характерных для Авзония I, отличается, однако, от предшествующей многими элементами, в частности керамикой и типом хижин, сходных с хижинами Палатинского холма. Второй период авзонской культуры, представленный значительно большим числом хижин на акрополе Липары, шире засвидетельствован и в том поселении на противолежащем берегу Сицилии, где нашли самые древние в Сицилии следы италийцев[291]. Материалы Леонтин[292] и Моргантины[293] сходны именно с материалом этого периода.

Все это позволяет думать, что вторая волна италийского нашествия, обрушившаяся на Сицилию и Эолийские острова, была намного значительней первой. На маленькой Липаре она может быть четко датирована серединой XII в. до н. э. (временем между 1170 и 1130 гг.). Для расселения второй волны пришельцев в Сицилии, занимающей площадь более 25 тыс. кв. км, потребовалось время. Поэтому, видимо, Фукидид и пишет не о времени вторжения, а о времени, когда сикульское население уже заняло, оттеснив сиканов, все плодородные земли Сицилии.

Таким образом, археология показывает, что интервал между первой и второй волнами вторжений из Италии составляет — если перевести его на принятый в древности генеалогический счет времени — как раз те три поколения, которые образуют хронологический разрыв у Гелланика. Значит, не следует отметать ни одного из двух сообщений древнего историка, но надо учитывать возможность сдвига во времени: два вторжения с Апеннинского полуострова могли остаться в памяти потомков как единое воспоминание о появлении в Сицилии нового населения. Сохранился в преданиях и тот факт, что вместе с потоком сикулов из Италии прорвался небольшой ручеек элимов, вытесненных, как и сикулы, более удачливыми соседями. Если допустить такую возможность, то общая картина движения элимов, по Гелланику и Фукидиду, может быть реконструирована следующим образом: покинув пределы Троады (Гелланик, Фукидид), элимы сначала оседают в Италии (Гелланик), но скоро оттесняются оттуда местными племенами в близлежащую Сицилию (Гелланик), где занимают пограничную с сиканами землю (Фукидид) и основывают города Зрик (Фукидид) и Эгесту (Гелланик, Фукидид).

Сведения Гелланика и Фукидида, восходящие к сицилийским источникам и, следовательно, к местной сицилийской традиции, — основа всех последующих рассказов об элимах, постепенно обраставших легендарными подробностями, которых не было ни у Гелланика, ни у Антиоха Сиракузского (насколько можно судить по оставшимся фрагментам их сочинений), ни у Фукидида, писавшего одновременно с Антиохом и широко использовавшего его труд в своём экскурсе в прошлое Сицилии.

У греческих авторов последующего времени традиция, связанная с народом, не имевшим для греческих колонистов большого значения уже потому, что он был немногочислен и занимал земли, входившие в орбиту не греческого, а пунийского влияния, не разрабатывается. В столетие, разделяющее Фукидида и Тимея, нам вообще неизвестны авторы, хотя бы упоминающие этот народ и относящиеся к нему предания. А когда вновь появляются сообщения об Элиме — эпониме народа элимов — и Эгесте — эпониме основанного этим народом города — мифологическая традиция, с ними связанная, не только не дополняется новыми подробностями, но скорее затушевывается по мере роста популярности легенды о другом троянском герое, Энее, о передвижении которого на Запад сообщалось вначале ничуть не более конкретно и ничуть не более полно, чем о передвижении Элима и Эгеста.

Не украшенные первоначально никакими подробностями, оба предания, в равной мере отражавшие реальный или вымышленный путь части троянцев, обрели разную судьбу в соответствии со значимостью тех городов, раннюю историю которых они объясняли. И по мере того, как обрастала живописными подробностями легенда об Энее в Лации, остальные предания, построенные на связи Трои с западными землями, отходят на второй план. Легенда об Элиме и Эгесте поглощается основной легендой об Энее, становясь её составной частью.

Характерно, что уже у Ликофрона (III в. до н. э.) в поэме «Александра» (так именует поэт дочь троянского царя Приама Кассандру) Элим действует не самостоятельно, а в кругу прочих героев, утешающих Энея во время погребения Анхиза,[294]. Поскольку Ликофрон опирался на «Сицилийскую историю» своего современника Тимея[295], самый читаемый в древности труд по Сицилии, можно установить точное время утраты легендой об Элиме самостоятельного значения — это первая половина III в. до н. э. К I в. до н. э. предания об Элиме и Эгесте вне связи с Энеем, видимо, уже не мыслились. К этому времени традиция о происхождении небольшого народа Западной Сицилии, давно уже ставшей провинцией Рима, занимала столь второстепенное место, полностью поглощённая легендой о прародителе Рима, что даже сами жители Эгесты (Сегесты, как её стали называть, будто бы для того, чтобы избежать неприятной ассоциации с латинским словом «egestas» — бедность) вели своё происхождение не от Эгеста, а от Энея. Во всяком случае знаменитый оратор Марк Туллий Цицерон, общавшийся с сегестянами во время своей квестуры в Сицилии, говорит о Сегесте как о городе, основанном Энеем, и даже не упоминает ни Элима, ни Эгеста.

Эти имена в I в. до н. э. были известны лишь эрудитам, специально изучавшим прошлое, — таким, как Дионисий Галикарнасский, Вергилий или Страбон. В общественном же сознании не только римлян, но и жителей римской провинции Сицилии прошлое Сегесты слилось с судьбой популярного героя Энея. И даже Дионисий Галикарнасский, подробно рассказывая о судьбах Элима и Эгеста, предпочитает у истоков города поставить Энея, хотя и знает об Эгесте.

Согласно Дионисию, Эгест и Элим, покинувшие Трою незадолго до Энея, прибывают в Сицилию на трех кораблях и обосновываются близ Кремисы. Местное синайское население дружески предоставляет им земли вдоль этой реки; ведь Эгест не был для них чужаком — он «воспринял язык и нравы страны», ибо родился и вырос в Сицилии, где оказались его родители, вынужденные покинуть Трою ещё в