Заря над пеплом - Роберта Каган

– Но доктор Нейдер хотя бы берет кровь очень осторожно, – сказала Шошана.

– Да, это правда. Доктор Менгеле и доктор Отто такие грубые! Они как будто специально причиняют нам боль, – сказала Блюма.

– Точно. Доктор Менгеле и доктор Отто всегда делают больно, – подтвердила Перл.

– Мне очень жаль, – искренне сказал Эрнст. Он смотрел на двух маленьких девочек, сидящих бок о бок на узкой койке перед ним, и у него разрывалось сердце. «Скорее всего, они никогда не выйдут замуж, никогда не заведут детей, не доживут до старости. Никогда не поужинают в ресторане, не сходят в кино или на балет. Скорее всего, они умрут совсем молодыми, так и не повзрослев. Навсегда останутся детьми».

Перл протянула руку и мягко коснулась запястья Эрнста.

– Вы плачете, доктор Нейдер? – сказала она.

Он действительно плакал, сам того не замечая. Быстрым движением Эрнст смахнул слезы со щек тыльной стороной руки.

– Нет, нет, я не плачу, – тихо ответил он. – Все дело в холоде. На холоде у меня всегда слезятся глаза.

– Нет, вы плакали, – сказала Перл. Она посмотрела прямо ему в лицо. Хоть ей было всего восемь лет, взгляд у нее был не по-детски мудрым. – Это ничего, что вы плачете, если вам грустно. Вам грустно?

Ему было грустно. Грустно по многим причинам. И хотя он пытался это скрыть, девочка заглянула в его душу. Эрнст не мог лгать ей.

– Да, – ответил он. – Мне очень грустно.

– За нас?

– Да, за вас. За всех вас. Я бы все изменил, будь это в моей власти. Но здесь, в Аушвице, я никто. Я бессилен. – Потом он тихо добавил: – И за себя мне грустно тоже.

– У вас нет причин грустить. Вы немец, а не еврей, – резко возразила Блюма. – Будь вы евреем, причина бы имелась.

– Тихо. Это невежливо. Доктор Нейдер всегда добр к вам, девочки, – шикнула на нее Шошана. – Он не такой, как другие.

– Это правда, не такой. Он отличается от остальных, и потому я знаю, что могу ему сказать, как чувствую себя на самом деле. Я никогда не сказала бы этого доктору Менгеле или доктору Отто, – сказала Блюма.

– Но ты не должна наказывать доктора Нейдера за то, что нацисты с нами делают. Это не его вина, – сказала Перл.

– Но, хоть он и добрый, он все равно один из них, – нахмурилась Блюма.

– В какой-то степени, Блюма, ты права, – согласился Эрнст. – Это правда. Я немец. И ношу символ нацистской партии. Но поверь мне, малышка, я не согласен с тем, что делают нацисты.

– Тогда почему вы с ними? Почему носите их форму и говорите «хайль Гитлер»? Почему вы все это делаете, если вы с ними не согласны? – спросила Блюма.

– Извините! Моя сестра слишком много говорит. Задает слишком много вопросов. Пожалуйста, простите ее. Спасибо, что не наказываете ее за такую откровенность, – обратилась к Эрнсту Шошана, с упреком глянув на Блюму. Руки Шошаны тряслись. Она сложила их на коленях, чтобы унять дрожь.

– Вам не надо меня бояться, – сказал Эрнст. – Я не наказываю детей за правду.

Он осторожно взял кровь у обеих близняшек. Потом повернулся к Шошане. Она была так красива! Не в том смысле, как Жизель – та была дикой, сексуальной и захватывающей, как подъем на горный пик в погожий ясный день. Опасной и интригующей. Красота Шошаны была теплой, светящейся, манящей. Глубокой и утешительной, как огонь в очаге холодной зимней ночью.

Шошана вгляделась в лицо Эрнста. Потом тихонько сказала:

– Вы правда не такой, как другие.

– Честное слово, не такой, – согласился он. – Но я работаю с доктором Менгеле, и твоя сестра права: мне надо бы уйти отсюда и найти работу настоящего врача. Но, если я так сделаю, я не смогу никому помочь, включая тебя и сестер. Пока я работаю здесь, в Аушвице, я могу делать заключенным хоть немного добра.

Она посмотрела ему в глаза. «Он такой искренний. Не могу понять, как он оказался на этой работе».

Эрнст как будто прочитал ее мысли. Он печально улыбнулся Шошане и посмотрел в окно.

– Закончив медицинский факультет, я поступил в армию. Я не знал, за что борются нацисты. Знал только, что хочу помогать раненым солдатам на фронте. Там я и встретил Менгеле. Он был ранен. Я помог ему. Потом я сам был ранен и вынужден оставить армию. Я вернулся в Берлин и нашел работу, но вскоре доктор Менгеле связался со мной. Он сказал, что хочет мне помочь, потому что я спас ему жизнь. Тогда-то он мне и предложил эту должность. Я согласился, ничего не зная про Аушвиц. Я был польщен – воспринял это за честь. Я и не ожидал, что буду работать с таким знаменитым врачом. Но потом, – он вздохнул, – я приехал в Аушвиц, и, когда увидел, что здесь творится… в общем, я понял, что совершил ошибку. И решил уйти. Стыдно в этом признаваться, но зарплата была очень хорошей, а я из небогатой семьи. Когда Менгеле увидел, что работа здесь идет вразрез с моими убеждениями, он предложил мне взять отпуск. Сказал, мне надо отдохнуть. Я был рад выбраться отсюда. Вернулся домой в Германию – не туда, где я родился, а в Берлин, где оканчивал университет. Там я встретил Жизель, мою жену. Она была такая красивая – чересчур красивая для такого, как я. И моя работа впечатлила ее настолько, что я понял: чтобы удержать Жизель, я должен остаться и продолжать работать с доктором Менгеле.

Плечи Эрнста упали, а голова поникла.

Шошана осторожно спросила:

– А она когда-нибудь была в Аушвице? Она знает, что здесь творится?

– Не знает. – Он покачал головой. – Я рад, что она не знает. Мне было бы ужасно стыдно.

– Но вы говорили, она встречалась с доктором Менгеле и доктором Отто?

– Да, встречалась. Но Менгеле такой очаровательный на публике, поэтому она понятия не имеет, что он за чудовище здесь, на работе. И… что еще хуже, мне кажется, я все равно теряю Жизель. Похоже, она увлеклась доктором Отто.

– О! – ахнула Шошана. – Я даже не знаю, что сказать.

– Все в порядке. Ничего не надо говорить. Я не красавец. Не говоря уже о том, что я толстый и неловкий. А Отто красив – в том смысле, как арийцы понимают красоту. Блондин с голубыми глазами, крепкий, спортивный. Полная моя противоположность. Я не могу ее винить.

«С Шошаной так легко разговаривать. Она такая теплая и душевная. Никогда не встречал девушки,