Шеф с системой. Экспансия - Тимофей Афаэль

Панкрат по-медвежьи шагнул к раскаленной печи. На фоне его могучей фигуры ссохшийся на кирпичах Мишка казался брошенной тряпичной куклой. Священник склонился над ним, и его огромные ладони оказались на удивление осторожными.

Панкрат аккуратно приподнял мальчишке тонкие веки. Затем приложил массивное ухо прямо к впалым ребрам, сквозь которые со свистом и влажным бульканьем проталкивался воздух. Наконец, он выпрямился, взял из рук Ивана грязный платок и долго, молча посмотрел на свежие алые прожилки в густой мокроте.

В избе повисла такая тишина, что было слышно, как в очаге с треском лопается сосновое полено.

Наконец, священник выпрямился и размашисто, истово перекрестился.

— Всё, сыны, — голос Панкрата прозвучал глухо и раскатисто, как комья мерзлой земли, падающие на крышку гроба. — Гниль нутро доела. Если кровь верхом пошла, легкие уже как дырявый мешок.

Он даже не смотрел на меня. Повернулся к сжавшейся в углу хозяйке:

— Дай чистой воды в ковше и белый рушник, мать. И свечу затепли. Готовьте мальца, я соборовать буду. До утра он не дотянет.

Хозяйка всхлипнула и метнулась к лохани.

Я шагнул вперед, жестко встав прямо между Панкратом и печью. Загородил собой пацана.

— Нет, отче. Рано кадилом махать. Мы его вытащим.

Панкрат замер. Его кустистые, тронутые сединой брови сошлись на переносице так плотно, что превратились в одну сплошную черту. Он посмотрел на меня сверху вниз, как на опасного умалишенного, которого нужно срочно вязать.

— Отойди, Веверин. — В басе священника заворочалась глухая угроза. — Ты против воли Господней сейчас прешь. Я таких смертей на своем веку сотни видел, я этот хрип ни с чем не спутаю. Кровь горлом — это предел, за которым человека уже нет. Ему осталось только покаяться и предстать перед Создателем. Не мучай дитя, дай ему уйти с миром!

— Бог дал нам разум и руки не для того, чтобы мы лапки складывали при первой крови! — рявкнул я, не сдвинувшись ни на дюйм. Жар от печи жег спину, но я даже не моргал, глядя в колючие глаза попа. — Он жив? Жив. Значит, будем драться. Твои травяные настои тут не помогут, вода в гниющую кровь не впитается. Мне нужно сделать сложную вытяжку. Выжечь заразу изнутри чистым концентратом.

— Концентратом? — Панкрат так скрипнул крепкими желтыми зубами, что желваки на его скулах вздулись буграми. — Ты совсем рехнулся, повар? Ты ему нутро сожжешь дотла!

— Я умею дозировать силу! — мой голос лязгнул металлом. — У меня есть знания, которых нет у тебя, отче. Дай мне свои запасы и место, где я смогу развернуть алхимию. Если он умрет у меня на столе — я сам закрою ему глаза, и этот грех будет полностью на мне, но я, мать твою, не дам ему задохнуться просто потому, что у вас тут так принято!

Мы стояли друг напротив друга в душной, тесной клети, разделенные всего одним шагом. Здоровенный, непререкаемый в своем авторитете поп, за плечами которого были десятки отпетых прихожан. И я — злой, упрямый, с ноющим плечом, готовый зубами выгрызать этого безымянного пацана у смерти. За моей спиной лязгнуло железо — Ярослав машинально опустил ладонь на навершие меча, готовый влезть в драку, если поп решит отшвырнуть меня силой.

Панкрат не шевелился. Он смотрел в мои глаза, а потом его широкое лицо пошло багровыми пятнами.

— Грех на тебе⁈ — рявкнул священник так, что с закопченного потолка на пол посыпалась сухая глина. Он шагнул вплотную, нависая надо мной, как скала. — Ты думаешь, Господу есть дело, чьи плечи понесут грех, когда ребенок будет корчиться в агонии⁈ Ты ему чистого спирта с отравой вольешь! У него нутро сварится, кровь вскипит! Ты не гниль выжжешь, ты мальчишку живьем спалишь, щенок!

— Не спалю! — я рявкнул в ответ, не отступая ни на шаг. — Потому что чахотка — это не Божья кара, Панкрат. И не просто гниль от дурного воздуха. Это живая тварь!

Священник осекся, тяжело дыша через раздутые ноздри.

— Какая еще тварь?

— Невидимая глазу. Мелкая, как пыль. Крошечная палочка, которая плодится в легких и жрет их изнутри, — я говорил быстро, чеканя каждое слово, вбивая их в упрямого попа. — Твои отвары не работают не потому, что травы слабые, а потому, что эта палочка строит вокруг себя глухую восковую броню. Твоя целебная вода по ней просто скатывается! Она только горло полощет, а до корня болезни не достает.

Панкрат замер, его огромные кулаки медленно разжались. Он был травником до мозга костей и сейчас жадно вслушивался в совершенно безумную, но пугающе стройную логику.

— Чтобы убить эту заразу, мне нужно пробить её броню, — продолжил я, чуть сбавив тон, но не убирая сталь из голоса. — Вода воск не растворит. Его растворит только крепкий спирт. А травы нужны, чтобы ударить прямо в открытую рану, когда панцирь слезет. Я свяжу варево так, что оно раскроется только в крови, когда дойдет до легких. Я знаю, что делаю, потому что вижу эту болезнь насквозь.

В избе снова повисла тишина. Только хриплое, влажное дыхание Мишки прерывало гудение огня в очаге.

Священник смотрел на меня так, словно впервые увидел. Вся его ярость куда-то ушла, оставив место мучительному раздумью. Человек, посвятивший жизнь травам и молитвам, сейчас решал, стоит ли довериться чужаку, который говорит невозможные, еретические, но спасительные вещи.

Панкрат тяжело выдохнул, и его могучие плечи опустились.

— Гордыня в тебе говорит, боярин, или истина… не мне судить, — глухо произнес он. Посмотрел на синюшное лицо пацана и махнул рукой. — Ладно. Берите его. В храме я вам бесовщину разводить не дам. За церковью старая просвирня стоит, там печь каменная и столы широкие. Туда несите.

Я коротко кивнул, чувствуя, как отпускает туго сжатая пружина в груди.

— Ярик, Иван. Заворачивайте пацана в тулуп. Только очень осторожно, не трясите.

Через четверть часа мы устроили Мишку на деревянной лавке в тесной, но жаркой просвирне, насквозь пропахшей старой пшеничной мукой и древесной золой. Панкрат, молча сходивший в келью, с глухим стуком сгрузил на широкий стол охапку сушеных трав и с тяжелым сомнением посмотрел на меня.

— И что теперь, повар? Что за зелье ты собрался варить?

Я пододвинул к себе кусок плотного пергамента, чудом завалявшийся на подоконнике, вытащил