Идеальный шторм - Себастьян Юнгер

Мы вели судно нормально. Направляешь нос в волну и стараешься удержаться, пока не выдохнется, — стоишь на месте и терпишь. Выравниваешь судно, заливаешь балластные танки, пытаешься сохранить то, что на палубе. Был обычный вой ветра в вантах, и много пены из-за ветра — жёлтой пены, брызг. Мы теряли тягу на волнах, потому что они были больше пена, чем вода — винт не мог зацепиться.

Всё произошло быстро. Мы были у края континентального шельфа, и волны пошли большие, начали ломаться. С гребнями. Я помню, как выглянул из рубки — и этот монстр навалился и обрушился на нос, отбросив нас назад. Нас нечему было удержать, и мы, видимо, зарылись кормой и развернулись. Теперь мы в полной попутной волне. Мы не прошли и одной волны, как зарылись носом в ложбину и перевернулись. Волна обрушилась — и ощущение, что судно переворачивается, — а потом мы оказались вверх дном. Плаваем внутри судна.

Я всплыл в маленьком воздушном кармане и не понимал, стою ли я вверх ногами, на стенах, или где. Я нырнул в рубку и увидел свет — может, окно, может, иллюминатор, не знаю — а когда вернулся наверх, в рубку, воздуха уже не было. Весь вышел. Я подумал: «Вот и всё. Глотни воды — и конец». Это было очень буднично. Я стоял на развилке, и нужно было что-то делать — плыть или умереть. Мне не было страшно, я не думал о семье или о чём-то таком. Это было скорее деловое решение. Люди думают, что ты всегда выбираешь жизнь, но нет. Можно и сдаться.

По причинам, которых он до сих пор не понимает, Хэзард не сдался. Он сделал ставку и поплыл. Весь левый борт каюты был из сварной стали, и он знал: если выберет это направление — конец. Он почувствовал, как проскальзывает через узкий проём — дверь? окно? — и вдруг снова оказался в мире. Судно лежало вверх килем и быстро уходило, а спасательный плот бился на привязи. Это был его единственный шанс; он содрал с себя одежду и поплыл.

Перевернётся ли «Андреа Гейл», кувыркнётся ли через нос или будет задавлена волнами — она оказывается в положении, из которого нет возврата. Среди кораблестроителей это называется «точка нулевого момента» — точка невозврата. Переход от кризиса к катастрофе происходит быстро, вероятно, меньше чем за минуту — иначе кто-нибудь успел бы включить радиобуй. (Более того, радиобуй не подаёт сигнала, даже попав в воду, — значит, он каким-то образом вышел из строя. В подавляющем большинстве случаев береговая охрана знает, когда люди гибнут в море.) Нет времени натянуть спасательные костюмы или схватить жилет; судно совершает самое дикое движение в своей жизни, и нет даже времени крикнуть. Холодильник вылетает из стены и проносится через камбуз. Грязная посуда каскадом вываливается из раковины. Телевизор, стиральная машина, видеокассеты, люди — всё летит. А через несколько секунд приходит вода.

Когда судно заливает, первым делом коротит электричество. Свет гаснет, и несколько мгновений единственное освещение — лихорадочные голубые вспышки дуги, уходящей в воду. Говорят, люди в экстремальных ситуациях воспринимают вещи искажённо, почти сюрреалистично, и когда провода начинают трещать и гореть, может быть, кто-то из команды думает о фейерверках — о последнем Четвёртом июля, о прогулке по Глостеру с подружкой, о том, как цветные всполохи расцветали над внутренней гаванью. Туристы шаркали по Роджерс-стрит, рыбаки гоготали из баров, и запах пороха и жареных моллюсков плыл по городу. У него была вся жизнь впереди в тот июльский вечер; перед ним были все дороги мира.

А он стал рыбаком. Он оказался — так или иначе — в этом рейсе, в этом шторме, на этом судне, которое заполняется водой, с минутой или двумя до конца. Обратной дороги нет, ни один спасательный вертолёт не сможет его спасти. Остаётся лишь надеяться, что всё кончится быстро.

Когда вода впервые настигает запертых в судне людей, она холодная, но не парализующая — около пятидесяти двух градусов по Фаренгейту. При такой температуре человек может продержаться до четырёх часов, если что-то удерживает его на плаву. Если судно ложится на бок или переворачивается, люди в рубке тонут первыми. Они переживают в точности то же, что и Хэзард, только не выбираются из рубки на спасательный плот: вдыхают — и всё. Затем вода поднимается по трапу, заливает камбуз и жилые каюты, а потом начинает подниматься по перевёрнутому трапу в машинное отделение. Возможно, она хлещет и через кормовую дверь, и через рыбный люк, если те не выдержали при погружении. Если судно перевернулось и в машинном отделении есть люди — они умирают последними. Они в абсолютной темноте, под грудой инструментов и снаряжения, вода поднимается по трапу, а рёв волн, вероятно, приглушён корпусом. Если вода прибывает достаточно медленно, они могут попытаться выбраться на одном вдохе — вниз по трапу, по коридору, через кормовую дверь и наружу из-под судна — но они не успевают. Слишком далеко, они погибают, не доплыв. Или вода прибывает так быстро, что думать уже некогда. По пояс, по грудь, по подбородок — и воздуха больше нет. Только то, что в лёгких, — на минуту, не больше.

Инстинкт не дышать под водой настолько силён, что побеждает мучения от нехватки воздуха. Как бы ни был отчаян тонущий, он не делает вдоха, пока не начинает терять сознание. К этому моменту в крови столько углекислого газа и так мало кислорода, что химические рецепторы в мозгу запускают непроизвольный вдох — под водой или нет. Это называется «точкой срыва»; лабораторные эксперименты показали, что она наступает через восемьдесят семь секунд. Это своего рода неврологический оптимизм — как если бы тело говорило: «Не дышать нас убивает, а вдох, может быть, не убьёт — так что вдохнём». Если человек предварительно делает гипервентиляцию — как это делают ныряльщики и как мог бы сделать человек в панике — точка срыва отодвигается до 140 секунд. Гипервентиляция поначалу вымывает углекислый газ из организма, и требуется больше времени, чтобы он снова поднялся до критического уровня.

До точки срыва считается, что тонущий пребывает в состоянии «произвольного апноэ» — он сознательно не дышит. Недостаток кислорода вызывает ощущение тьмы, надвигающейся со всех сторон, как диафрагма в объективе. Паника тонущего смешана со странным недоумением: неужели это происходит на самом деле? Тело — и разум — никогда этого не делали и не знают, как умирать достойно. Процесс полон отчаяния и