Идеальный шторм - Себастьян Юнгер

погодной системе почти невозможно преодолеть его. Штормы могут какое-то время вихлять к северо-востоку или юго-востоку, но идти против струйного течения они не способны. Для этого нужно невероятное совпадение переменных, третья шестерня в грандиозном механизме небесной машины.

Как правило, для этого нужен ураган.

К 30 октября шторм у острова Сейбл прочно зажат между остатками урагана «Грейс» и канадским антициклоном. Как всякое массивное тело, ураган с трудом останавливается, и его вращение против часовой стрелки продолжается ещё долго после того, как внутренние структуры распались. Канадский антициклон тем временем всё ещё вращается по часовой стрелке, нагнетая плотный холодный воздух. Эти две системы работают как гигантские шестерни, которые подхватывают шторм и выдавливают его на запад. Это называется ретроградным движением — акт метеорологического неповиновения, который случается при крупных штормах, возможно, раз в сто лет. Уже 27 октября суперкомпьютеры «Крэй» в Мэриленде показывали, что шторм развернётся обратно к побережью; двумя днями позже Боб Кейс сидел в своём кабинете и наблюдал именно это на спутниковых снимках GOES. Метеорологи видят совершенство в странных вещах, и сцепление трёх совершенно независимых погодных систем, порождающее событие, случающееся раз в столетие, — одна из них. «Боже мой, — подумал Кейс, — это идеальный шторм».

В результате этого чудовищного совпадения основная масса промыслового флота — далеко, у Фламандской шапки — оказывается вне зоны основного удара, зато всем, кто ближе к берегу, приходится несладко. 105-футовый «Мистер Саймон», в ста милях к западу от Альберта Джонстона, получает пробоину в кормовой двери, его рубку заливает, а крепления якоря срывает. Якорь начинает метаться по палубе, и одному из матросов приходится выбраться наружу и обрубить его. «Лори Дон-8» теряет антенны, а потом волна бьёт в дыхательные трубы и глушит один из двигателей. Южнее вдоль побережья ещё хуже. Балкер «Игл» попадает в серьёзную переделку у берегов Каролины, вместе с сухогрузом «Стар Балтик», — оба кое-как добираются до порта с тяжёлыми повреждениями. Девяностофутовая шхуна «Энн Кристин», построенная 123 года назад, тонет у побережья Делавэра, и её экипаж приходится снимать вертолётами Береговой охраны. Балкер «Зара», всего в пятидесяти милях к югу от «Андреа Гейл», получает девяностофутовые волны через палубу, которые срезают стальные болты, крепящие иллюминаторы. Тридцать тонн воды заливают матросскую столовую, прорываются в офицерскую, сносят стальную переборку, прорубают ещё две стены, затапливают матросские кубрики, стекают по трапу и убивают двигатель. Длина «Зара» — 550 футов.

А парусное судно «Сатори» в одиночестве у входа в пролив Грейт-Саут-Ченнел начинает проигрывать борьбу за плавучесть. Карен Стимпсон скорчилась у штурманского стола и слушает утренний прогноз NOAA во вторник: «ОДИН ИЗ ХУДШИХ ШТОРМОВ ПОСЛЕ МЕТЕЛИ 78-ГО, УЖЕ ТРИ ДЕСЯТКА СУДОВ ВЫБРОШЕНЫ НА БЕРЕГ ИЛИ ПОТОПЛЕНЫ У НАУСЕТ-БИЧ. СУДОВЫЕ СВОДКИ О ВОЛНАХ В 63 ФУТА — ВЕРОЯТНО, ЗАВЫШЕНЫ, НО УКАЗЫВАЮТ НА НАДВИГАЮЩИЕСЯ ПРОБЛЕМЫ. ВЫПУЩЕНО ШТОРМОВОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О СИЛЬНОМ ПРИБОЕ, НЕСМОТРЯ НА ВРЕМЕННОЕ ЗАТИШЬЕ В ВЕТРОВОМ ПОЛЕ».

Вместо того чтобы стихать, как уверял Леонард, шторм только усиливается; волны тридцатифутовые, ветер приближается к ураганной силе. Лодку беспомощно валит на борт всякий раз, когда волна бьёт в бок. «Нас так трепало — голова моталась, как на шарнире, — говорит Стимпсон. — Всё летало, каждая волна швыряла нас через всю каюту. Лодка могла начать разваливаться в любую минуту». Байлэндер отказывается выходить на палубу, а Леонард свернулся на койке, мрачный и молчаливый, украдкой прикладываясь к бутылке виски. Стимпсон надевает на себя всю одежду, какая есть, поднимается по узкому трапу и пристёгивается к страховочному тросу.

Что бы она ни делала — привязывала ли румпель, бежала ли по ветру, убирала ли стаксель — ей не удаётся совладать с лодкой. Несколько раз палубные волны рвут её на всю длину страховки. Стимпсон знает: если не держать нос к ветру, их опрокинет, и решает, что другого выхода нет — надо запускать мотор. Она спускается вниз спросить у Леонарда, сколько топлива, но каждый раз он отвечает по-разному. Плохой знак — и для уровня топлива, и для состояния Леонарда. Но топливо — не единственная проблема, замечает Леонард; есть ещё и сам винт. На такой волне винт то и дело вылетает из воды и раскручивается до запредельных оборотов; рано или поздно подшипники сгорят.

Пока Леонард объясняет тонкости кавитации, происходит первый оверкиль. Волна бьёт «Сатори»

в борт и кладёт мачту на воду; весь экипаж летит к дальней стене. Консервные банки как снаряды разлетаются по камбузу, в каюту хлещет вода. Сначала Стимпсон думает, что корпус разошёлся — это смертный приговор, — но воду просто вышибло через главный люк. Обломки и битое стекло усеивают каюту, штурманский стол залит. Коротковолновая рация мертва, УКВ под вопросом.

Почти весь опыт Стимпсон — с деревянными лодками; в непогоду они обычно расходятся по швам и тонут. Стеклопластик намного прочнее, но и у него есть пределы. Стимпсон просто не знает, где эти пределы. Нет никакого способа удержать лодку носом к волнам, никакого способа уменьшить удары. Даже если УКВ может передать сигнал бедствия — а знать наверняка невозможно, — радиус действия всего несколько миль. А они в пятидесяти милях от берега. Между волнами, между ударами Стимпсон кричит: «Надо готовить аварийную сумку! На случай, если придётся покинуть судно!»

Байлэндер, обрадованная хоть какому-то делу, роется в обломках на полу и набивает морской мешок консервами, бутылками воды, одеждой и проволочной нарезкой для сыра. «Сью, нарезка нам не нужна, мы можем зубами откусывать!» — говорит Стимпсон, но Байлэндер только мотает головой. «Я читала об этом — именно мелкие удобства решают всё! Рэй, где подушки с сидений?» Пока они собирают аварийную сумку, их кладёт на борт во второй раз. На этот раз сильнее, и лодка долго не выпрямляется. Стимпсон и Леонард поднимаются с пола, в синяках и оглушённые, а Байлэндер высовывает голову из люка — осмотреть палубу. «Боже мой, Карен! — кричит она. — Спасательного плота нет!»

«Я забилась в угол и обложилась мягкими вещами, — говорит Стимпсон, — и с фонариком минут десять писала прощальные записки, засунула их в пакет с застёжкой и спрятала в одежду. Это была самая нижняя точка. Ни с кем связи, глухая ночь — а ночная темнота несёт свой собственный ужас — и ощущение, что дальше будет только хуже. Но вот что странно. Никакой сентиментальности, времени на страх не было. Для меня страх — это два часа ночи, ты идёшь по городской улице и кто-то крадётся за тобой, — вот это