Чудеса случаются. Трогательные и шокирующие истории из палаты интенсивной терапии - Константин Юрьевич Леушин

В коридоре терапии на больничном диванчике спиной к нам сидела женщина с фиолетовыми волосами и о чем-то разговаривала с мужчиной и взрослой девочкой.

– Это к ней муж с дочкой пришли. Позвать?

– Не надо, пусть общаются, я и так вижу, что у нее все в порядке.

…А также понимаю, что меня она совсем не знает, так как ни разу в своей жизни – ни в прошлой ни в новой – не видела. Но это неважно. Главное – самому оказаться в нужном месте в нужное время и чтобы друг готов был прилететь на помощь.

А насчет рыжих или даже фиолетовых пациентов – это как у кого случается и быстро забывается, если ваша прекрасная коллега обещает обязательно за вас выйти.

Солнечное утро

Дорогие мои коллеги и гражданские читатели! Разрешите идиотский вопрос? С вами часто здороваются? Нет, я не о гостинично-банковском безликом сервисе: «Здравствуйте, ваш звонок очень важен для нас!» – важен, конечно, кто бы спорил, если у вас есть чем расплатиться. Сам я тоже, признаться, не всегда здороваюсь: утром на работе, до первой чашки кофе, – всем общий привет, во время академических обходов – легко киваю головой коллегам, друзей больше приветствую глазами… На дежурстве уже никто не помнит, с кем здоровался утром, а после суток – «А, это ты? Привет…». При этом никто не обижается. Все куда-то бегут, замороченные своим функционалом, кому-то звонят, что-то пишут в соцсетях, прокручивают свои темы и редко обращают друг на друга внимание.

Так и живем: никто никому не нужен и всех это устраивает.

То же самое можно сказать и об отношении к нашим пациентам: идентифицируем мы их безлико – койка 2–1, например (то есть 2-й зал, 1-я койка). По фамилии помним только тех, кто у нас задержался, то есть «завис на аппарате» на неделю, а уж по имени – «старожилов», тех, кого подолгу не пускают ни в рай, ни в ад, а иных вообще возвращают домой. К некоторым больным даже прикипаем на пределе эмоционального выгорания (издержки профессии, как говорится).

Для понимания происходящего в сегодняшней медицине для наших гражданских читателей надо, впрочем, сделать небольшое ревью. Наверное, уже в прошлом пьяные 90-е и начало нулевых, когда врачи-анестезиологи-реаниматологи получали мало, да и то зарплата не всегда приходила вовремя. Сейчас мы тоже получаем не так уж много и сперва жалуемся друг другу на жизнь, а потом рассказываем, какую следующую машину собираемся покупать и где планируем отдыхать летом. А кто во всем этом виноват? Тем более если пьешь и не женат? – Правильно! Гарант российской конституции! Который, кстати сказать, обязал начислять з/п врачам вдвое больше от средней по экономике (то есть в два раза больше, чем зарплата водителя в Москве) и, надо сказать, что это, на фоне регулярных проверок сверху ООО «Бухгалтерия ГКБ №…» или АО «Национальный медицинский исследовательский центр…» где-то и работает, но за вычетом 13 % подоходного.

Но тут, как говорят в известном анекдоте, есть нюанс: дело в том, что с недавних пор статьи расходов бюджета на зарплату медработникам, а также закупку медоборудования и медикаментов слились в один денежный поток с волнами для врачей, водоворотами для их пациентов и тихими омутами для бухгалтеров и экономистов. В сложившейся ситуации каждый выживает как может.

Например, существует циркуляр «Перечень жизненно необходимых лекарственных средств», утвержденный никогда не болеющими членами правительства и т. д. Я рад, конечно, что члены у нашего правительства не болеют, а их родственники, видимо, в нашей стране так редко бывают, что и заболевать на родине не успевают. Но что делать пациенту после операции, у которого болит стернотомная[104] рана, от наркотических анальгетиков уже выворачивает наизнанку, а противорвотные и нестероидные противовоспалительные не являются «жизненно необходимыми», поэтому и закупать их необязательно? И это правда, можно без них и обойтись, ведь во время любой войны наши раненые обезболивались спиртом из фляги и выживали всем смертям назло, была бы сестрица рядом и ждала бы жена как никто другой.

Но вернемся в наш толерантный XXI век! Главное, на чем держатся все федеральные медицинские центры, – это квоты, то есть заявки на операции, включенные в бюджет. Чем больше квот, тем больше прибыль у этих фабрик здоровья. Чем проще оборудование для оказания высокотехнологичной медицинской помощи, чем меньше расходуется медикаментов, тем прибыль еще больше. А если еще задействован минимально необходимый штат сотрудников… Все просто, это не «Капитал» Карла Маркса. Все довольны (кроме непосредственных участников лечения), особенно бухгалтеры и экономисты, которые получат к Новому году премию за экономию заработной платы.

Если кто из больных не потянул и завис на аппарате по тяжести состояния, не вписавшись в график койко-дней (поступление – операция – реанимация – перевод в отделение – выписка), тому не повезло. Реабилитация таких пациентов после обширных операций очень трудоемка и, по-хорошему, требует круглосуточной ставки врача-реабилитолога. А мы с вами, мои дорогие коллеги и гражданские читатели, смею напомнить, живем и работаем в Российской Федерации, и если квота на операцию уже освоена, то хронический пациент пожирает ресурсы клиники и, заболев пневмонией, является своеобразным биологическим оружием – рассадником микробов для остальных больных.

Несмотря на вышеприведенный экономический экскурс, мы дежурим сутки через двое и критерии эффективности нашей работы не изменились до и после высочайших указов и смены руководства ведущей клиники сердечно-сосудистой хирургии: летальность составляет примерно 3 % с учетом реопераций[105] и повторно поступивших из отделений. Коллеги реаниматологи, посмотрите статистику по своим отделениям и потом отпишите мне: это много или мало? С учетом того, что некоторые пациенты госпитализируются в Центр ССХ, когда им по тяжести состояния уже отказали в операции в таких же региональных центрах, чтобы не портить показатели.

Респект нашим ведущим кардиохирургам, которых не показывают по телеку, но которых каким-то образом, в последней надежде, находят родственники тяжелых сердечников. А наш брат анестезиолог-реаниматолог, как всегда, в маске, и лицо его неопределенно как в доковидный, так и в ковидный период. Нам так даже удобнее: мимика скрыта, лишь в зеркале души (у кого оная душа есть, разумеется) можно прочесть эмоции.

Хочу рассказать об одном из многих нами пролеченных, но немногих нам запомнившихся. Это был высокий худой мужик лет за 60 с декомпенсированным пороком сердца, то бишь уже изрядно «ушатанный патологией», успешно прооперированный, но в послеоперационном периоде все же страдающий последствиями острой сердечной недостаточности, нарушениями сердечного