Медоед 12 - Макс Гудвин

созрел. И тогда оператор, сидящий в соседней комнате или даже в здании КГБ за много километров от жертвы, мог начать передавать жертве простые команды — на грани навязчивых мыслей. И даже получал обратную связь. В наушники он слышал не голос, нет. Он слышал ритм — точки и тире, как азбука Морзе, которые уже можно было сложить в слова и даже предложения.

— Простые команды, — Лазар театрально поднял палец. — Оператор начитывал их в микрофон, а УНА преобразовывал это в высокочастотные импульсы и «вшивал» прямо в подсознание жертвы: «Раскайся, враг», «Сдайся властям», «Напиши донос». Жертва слышала это как собственные мысли — навязчивые, чужие, но откуда-то изнутри. А через несколько недель или месяцев, когда воля облучаемого была совершенно подавлена, оператор переходил к сложным фразам. Человек начинал слышать голос чекиста, который в его голове звучал как голоса любимых погибших родственников, голос Бога, голос собственной совести, которая требовала чего угодно.

Я отставил пиво. Стало как-то не по себе. С одной стороны — чушь, а с другой — зачем так сложно? Почему цель просто не ликвидировать или не вломиться к нему с обыском? Всё, что вещала копия Пьера Лазара, было нерационально. Ну, допустим, создали мы такую пушку. А для чего мы её будем использовать? Если у неё расстояние действия — условно пара метров, да бетонные перекрытия, и то пока мозг под лучом или волной излучателя лежит.

Но, как говорится, ложь не ограничена в своей фантазии. Это правду нельзя рассказать как-нибудь иначе, а ложь многогранна — хоть про кровавый режим, хоть про страшный Гулаг. Мне почему-то вспомнился анекдот, когда американский дед рассказывает своему внуку историю про свою службу во Вьетнаме, где после плена на одной чаше весов — расстрел, а на другой — пассивный принудительный секс с целой ротой вьетконговцев. На этой болезненной ноте дед прерывается и пытается съехать с темы разговора, но внучок задаёт своему американскому деду резонный вопрос: «Дед, а как же ты выбрался из этой щекотливой ситуации?» И тот отвечает: «А меня, внучек, расстреляли».

Но, не прерываясь на рекламу, Лазар вещал дальше, и я уже хотел узнать, зачем кровавому режиму такая вундервафля и уже спросить у Дяди Миши, почему нам не выдают карманные излучатели, как в «Людях в чёрном»

— После месяцев облучения люди теряли рассудок, превращаясь в послушных рабов КГБ. Так 13-й отдел свёл с ума сотни, если не тысячи, здравомыслящих людей. Те, кто не сдался и не написал донос, — сходили с ума от бессонницы и голосов. Те, кто поверил, что он «избранный», — становились добровольными осведомителями или кончали с собой в уверенности, что выполняют божественную волю. УНА делал человека сверхчувствительным, ломал его фильтры восприятия, и обратной дороги уже не было.

На экране появилось чёрно-белое фото: мужчина в больничной пижаме, сидящий в углу комнаты с белыми стенами и обхвативший голову руками. Что, конечно же, ничего не доказывало, потому что на человеке не написано, что его облучали.

Лазар выдержал паузу, потом посмотрел прямо в камеру, чуть склонив голову набок, и произнёс с ядовитой интонацией:

— И я вам обещал кадры, до чего доводили людей такие облучатели.

Я допил пиво, поставил пустую банку на стойку и произнёс:

— Очень их жду!

Камера приближалась к объекту — всё того же мужчину в больничной пижаме, сидящего в углу комнаты с голыми стенами. Он стал раскачиваться. Его руки были сцеплены на затылке, а глаза открыты слишком широко. На вид ему было лет сорок, но выглядел он на все шестьдесят — осунувшееся лицо, глубокая тень под глазами, впалые щёки.

— Это — профессор Щербаков, — голос Лазара стал сочувствующим. — Физик-ядерщик, лауреат Сталинской премии. Начал слышать голоса после трёх недель облучения. Утверждал, что с ним говорит сам Ленин и требует покаяться за «буржуазные заблуждения». Через месяц он уже не мог отличить реальность от галлюцинаций. Ещё через две недели он перестал есть и пить, потому что «голоса» убедили его, что пища отравлена. Внутривенное питание не помогло. Человек умер от истощения. Официальная причина — «психоз на почве переутомления».

А на экране снова сменилась картинка. Теперь это была женщина средних лет, сидящая на стуле в какой-то комнате, вся в испарине, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. На столе перед ней — лист бумаги и ручка.

— А это — сотрудница одной из типографий, — продолжал Лазар. — Ей внушили, что она — избранная, что на неё возложена миссия. Она написала донос на собственного мужа. Потом — на брата и на соседа. А потом — и на себя, выдав из-под своей руки тридцать страниц признаний в шпионаже на Вашингтон. Ей было пятьдесят два года.

— Ты мне факты давай, — выдохнул я.

— А это, — Лазар сделал очередную паузу.

На экране появился чёрно-белый снимок: человек в военной форме, стоящий на краю крыши высотного здания. Руки разведены в стороны, лицо поднято к небу. Снимок был сделан с земли, и даже через зерно плёнки было видно — он улыбается.

— Подполковник КГБ Крутов. Ему внушили, что он — божество. Что он может летать. И он поверил. Итого — семьдесят три зафиксированных случая. Тридцать семь смертей, остальные госпитализированы в психиатрические клиники с диагнозом «параноидная шизофрения». Никто из выживших не вернулся к нормальной жизни.

— Тиммейт, а он тут к сакральному смыслу переходит? — спросил я. — Просто мне кажется, что это очередная колыбельная нашего страха.

— Сейчас переключу на интересное, — услышал меня ИИ.

И картинка перемоталась далее, мельтеша ускоренным и дергающимся лицом Лазара. И вновь замедлилась до привычного темпа:

— … в рамках создания кровавым режимом уникальных солдат решено было облучать УНА лежащих на сохранении женщин в роддомах. Но на этот раз сводили с ума не рожениц, а детей. Эксперимент шёл по всей стране и, по моей информации, не закончился и по сей день. Никому не надо говорить, какие страшные ментальные болезни получали дети, облучённые так, но среди шизофреников попадались и полезные индивиды. Так, например, уже известный вам уничтоженный ранее международный террорист Медоед — человек считал себя каким-то суперсолдатом из прошлого, что, конечно же, стирало его рамки эмпатии, позволяя легко переступать через высочайшую ценность — через человеческую жизнь.

— Так, на данный момент позитивненько — они купились, что я погиб, — прокомментировал я.

А Лазар продолжал:

—