Медоед 12 - Макс Гудвин

Все, кто служит, меня поймут: телефон выключить вообще нельзя, потому что даже если ты командуешь захудалым отделением никому не нужного взвода, состоящего из одних пенсионеров, тебе будут звонить, словно именно ты должен спасти мир силами и средствами своего отделения и лично остановить всё зло. Может, потому во всех фильмах зло прорывается именно в Нью-Йорке, ведь все наши парни справляются на отлично.

И, проспав до десяти, я потопал наверх пробуждать себя кофеём, как пела Марина Хлебникова. Там же я встретил и Епифана, который одиноко сидел за пластиковым столом и пил этот напиток. На нём была мягкая, тёмно-синяя кашемировая водолазка без горла, из-под ворота которой выглядывал край белой сорочки с аккуратным воротничком. Поверх был надет домашний, но явно недешёвый пиджак серого цвета, чуть небрежно расстёгнутый, словно он только что снял его с плечиков и накинул за завтраком. Он сидел, в брюках, но мягких тапочках откинувшись на спинку стула, и держал чашку с кофе двумя пальцами, как держат дорогой фарфор.

— Доброго утра, любезный Медоед Игоревич, — произнёс он.

— Здравия желаю, Епифан Аркадьевич, — ответил я, набодяживая себе растворимый напиток в видавшую виды кружку с надписью «БОСС». Положил одну ложку сахара, вспомнил, что я теперь условно бессмертен, и закинул ещё две ложки. И, размешав, подсел к старому чекисту, застывшему в возрасте сорока — пятидесяти лет.

— Наверное, не терпится перейти к фехтованию? — спросил он у меня.

— Отнюдь, — ответил я ему на манер его эпохи.

— Пошто так? — удивился он.

— У меня сегодня ещё похороны боевого товарища. И нужно некоторые моменты уточнить. Слушайте, а мне сегодня из Лондона звонил хрен по имени Майкл Джеймс, фамилию я не запомнил, на бал приглашал. У них в Лондоне Золушки закончились или чё?

— Хармсле его фамилия, — произнёс Епифан. — А балы они такие регулярно делают, им Эпштейн организует.

— Это не тот, который учёный, а тот, который другой… — уточнил я.

— Шутите? — улыбнулся он.

— Он же повесился в камере? — спросил я.

— Ну да, повесился. А перед этим принял долгий яд, чтобы не оживать случайно и чтобы все, кто хотел видеть его мёртвым, на него посмотрели. А теперь снова делает вечеринки, куда всех зовут. Не всех, если честно. — Епифан хитро посмотрел на меня. — Но особенно зовут молодых бессмертных. Тех, что без капитала, без связей, тех, за кого никто не придёт мстить. Там эти бессмертные знакомятся с влиятельными мужчинами и женщинами, среди которых уже разыграно новое бессмертие. И в какой-то момент секатором для кустов им отрубают голову. А мир приветствует нового вечного. Меня, например, не зовут. Не зовут и Берёзу, потому как боятся, что снова рубка начнётся среди вечных и мы все в лету канем.

— Погоди, Епифан Андреевич, он мне сказал, что Берёза им мои координаты сама дала.

— У неё выбора нет. Она работает на старшего по нашему региону, на неё Эдикт давит — другой, не как у тебя. Его люди зачитывают, когда до +100 лет доживают.

— А кто такие кураторы? Он о кураторах ещё что-то обмолвился, — спросил я.

— Прости, Медоед Игоревич, не могу тебе сказать. Эдикт мешает, намекнуть тоже не могу. Могу рекомендовать РенТВ смотреть чаще и «Махабхарату» прочесть и подобные её духовные книжки. Ну или на остров Эпштейна съездить, но то дорога в один конец, а ты нам тут нужен.

— Зачем? — спросил я.

— Как зачем? — удивился Епифан. — Ты же в подземной Москве был?

— Был.

— Ну вот. А если драка неизбежна, надо первыми бить.

— А правда, что вечные вне политики? — спросил я.

— Вечные не вне, мы просто выше, — он отпил кофе и встал из-за стола. — Я по делам. Проверю УНА, правильно ли хранится в УФСБ местном. Долбанные СиСР сняли ролик и теперь мы будем по всей стране с тобой ездить, артефакты учёных СССР смотреть. А в 18.00 буду как штык тут.

И Епифан вышел из маленькой комнаты для приёма пищи. Приподнялся и я. Одевшись в спортивное, не забыв про нательный бронежилет и пистолет, я собрался ехать за телом Ирбиса. И как раз в это время в отель прибыл Ястреб — человек был на новеньком китайце, миллиона за три-четыре, белого цвета, с номерами У431УХ.

И, перебросившись парой фраз в холле отеля, мы как раз словно бы ожидали Епифана, который как раз собирался выезжать тоже.

— На твоём или на «Гелике»? — спросил я у Ястреба.

— Если наркотиками барыжить не будем или шлюх по точкам развозить, то тогда на моём, — было мне ответом.

— Не, это последний путь покойного. Ирбис свою машину любил, даже готов был ради неё в меня стрелять. Да и ты на своём китайце наверное детей и жену возишь… — прокинул я.

— Точно, не подумал. Вопрос твой с толку сбил вначале. Поехали.

Мы выехали из отеля, и Кемерово поплыло за окнами — широкие проспекты, сугробы на обочинах, редкие машины, спешащие по делам видать пробка только закончилась, а новая еще не началась святое время с десяти до полдвенадцатого. Кемерово утром казался серым, но уютным.

Епифана завезли в УФСБ, а сами выдвинулись в ведомственный морг. Где, застегнув Ирбиса в чёрный пакет, выкатили на кушетке тело на улицу, погрузили на задние сиденья «Гелика» и, пристегнув ремнями, чтобы он не суетился по салону, поехали в крематорий.

Крематорий стоял почти что за городом — чёрным одноэтажным широким зданием, обнесённым периметром из железного забора. Он так напоминал мне отель ОЗЛ — без всяких надписей, мрачный и с широкой прямоугольной трубой, словно короткой мортирой смотрящей в небо. Подъехав к воротам, я вышел и позвонил в звонок. И без каких-либо вопросов дверь открылась, отъехав в сторону — тоже как у нас. Видать, машину знали. И, вернувшись за руль, я заехал внутрь, паркуясь у широкого входа под козырьком, поддерживаемым красными рельсами вместо колонн.

Здание не казалось завершённым, потому что вокруг него лежала земля, а фундамент — такое ощущение, что не был залит до конца. Из-под чёрной облицовки торчал чёрный гидроизолирующий слой и утеплитель. Легенда о закрывшемся крематории была прекрасна. Из пластиковой двери, обклеенной чёрной плёнкой, показался молодой парень лет двадцати пяти. Он был невысоким, коренастым, с коротким ёжиком