Исповедь дьявола - Софи Баунт

Я отхожу подальше от клетки.

– Лев Гительсон издевался над этим человеком годами, пока он не свихнулся, превратившись в одичалое животное, – говорит Стелла.

В полутьме мужчину сложно разглядеть, но то, насколько изуродовано его тело, я и без света вижу. Под длинными темными волосами совсем не видно лица. Оно и к лучшему. Пленник держит голову опущенной, издавая жуткие хрипящие звуки. Он разговаривает сам с собой.

– Это… аморально.

– Жалеешь его?

– Вы не имеете права держать его здесь! – гаркаю я.

– Конечно, давай выпустим его в мир и посмотрим, сколько часов проживет. Он опасен, Эмили.

– Его поместят в психиатрическую клинику!

– Зачем эти сложности? Хочешь освободить? Держи, – Стелла берет с металлического столика кинжал и протягивает мне. – Избавь его от страданий.

– Хотите, чтобы я его убила? – ахаю я.

– Это самое лучшее, что с ним может случиться. Хотела бы, чтобы тебя отпустили в мир, превратись ты в подобное?

– Почему же вы сами его не убили? Вы много лет приходите в эту комнату, чтобы посмотреть на убийцу своего сына? Зачем?

– Чтобы помнить, каким чудовищем был мой муж, – холодно заявляет Стелла. – Ты не представляешь, сколько жизней погубил Лев Гительсон. За его грехи пострадал и мой сын. И этот человек.

Я недоуменно моргаю.

– В каком смысле?

– Лев не оставил ему выбора. Я узнала правду слишком поздно. От разума нашего пленника на тот момент уже ничего не осталось. Он не хотел убивать Марка. Он приказал похитить его, чтобы защитить свою семью от гнева Гительсона, и вернул бы моего сына в сохранности. Но… тот монстр, которого наняли похитить Марка, ненавидел Льва, ненавидел настолько, что убил моего сына, вместо того, чтобы спрятать.

– Он погиб в шахте лифта… – вспоминаю я, – вы рассказывали… несчастный случай.

– Да, то чудовище Гительсон разорвал сразу, а этот человек, – Стелла переводит мрачный взгляд на пленника, – ему досталось за всех. И за предательство босса, и за смерть моего сына, и просто… Лев превратил его в свою личную игрушку. Годами издевался над ним, пока окончательно не свел с ума.

Пленник сидит в углу, опираясь о стену, и накручивает на пальцы край своей рубашки.

Я осматриваю его камеру.

До того, как Стелла рассказала всю правду, я даже удивилась, сколько удобств в его тюрьме. Пусть она и находится в подвале. Мягкая кровать, стол с тарелкой тыквенного пирога, шкаф с одеждой, телевизор и ванная комната.

– Можно я пойду?

Я разворачиваюсь, решая, едва ли не первый раз в жизни, не лезть в чужие дела, – просто уйти отсюда, вернутся к Лео, черт возьми, но нет…

Стелла останавливает меня.

– Знаешь, зачем я тебя привела?

– Чтобы напугать? Чтобы я увидела, что будет, если я вас предам?

– Это тоже, – невесело усмехается она. – Однако, к сожалению, есть причины поважнее.

Мужчина что-то хрипит, поднимая голову. Бледный. Поседевший. Искривленная улыбка змеится по его губам. Его лицо кажется подозрительно знакомым. А еще у него не хватает глаза.

– Гительсон выколол ему глаз?

– Кровавая Мэри, – без эмоций выговаривает Стелла.

– Издеваетесь?

– Сейчас не о том. Я привела тебя сюда, чтобы сделать подарок.

– Вы представляете, как это звучит? Привели меня в подвал… к изуродованному пленнику… собираетесь в качестве подарка на Новый год запереть и меня в этой клетке?

– Он и есть твой подарок, Эмили.

– Что вы несе…

Стелла поворачивается ко мне и заставляет сердце остановиться.

Всего тремя словами:

– Это твой отец.

Глава 12

Мои родители мертвы… погибли… их убили… их нет… они были хорошими людьми… их убили бандиты… они любили друг друга, любили тебя, Эми… мертвы… отпусти, не зацикливайся на том, чего не изменить… я одна… одна…

Хор голосов из прошлого наполняет голову; хор, который сопровождает меня едва ли не с рождения; хор, сплетенный из лживых песен. Слова бабушки. Вопросы людей. Мои терзания. Сколько лет я жила иллюзиями? Сколько еще тайн от меня скрыли? И главный вопрос: как перечеркнуть все, что я знаю о своей семье?

Мой отец.

Самый настоящий отец?

Эрик Лисовский?

Мужчина бессвязно бормочет хриплым скрипучим голосом и смотрит на меня единственным голубым глазом. Часть лица скрывают запутанные волосы, отросшие до лопаток. Они грязные и частично седые, но такие же русые, как у меня. Еще по старым фотографиям я знала, что похожа на папу, хотя черты лица мамины. Этот человек не просто мой отец, он – мое отражение, отчего куда больнее. Хочется опуститься на колени, отпереть решетку и подползти к отцу, заглянуть в его глаза – когда-то разноцветные, мои глаза, отныне покалеченные…

Кто это сделал с ним? И зачем? Чтобы его не узнали? Гетерохромия – довольно редкое явление. Возможно, Гительсон хотел скрыть факт того, кто его пленник.

Я сжимаю пальцы на холодных прутьях решетки так сильно, что хрустят суставы, и едва слышно произношу:

– Лео клялся, что ваша семья не связана со смертью моей… он клялся…

– Конечно, не связана. Твой отец ведь жив, – отзывается Стелла.

Я пронзаю женщину испепеляющим взглядом.

И она снисходительно добавляет:

– Лео ничего не знает. Этот секрет принадлежит мне. И Арье. Но Арье не в курсе, что это твой отец. Лео же запрещено даже заходить в комнату Марка.

Сердце продолжает бешено колотиться и обливаться кровью, но жгут, что затянулся на шее, слегка ослаб, и мне становится легче вдохнуть, зная о непричастности Лео к издевательствам над моим папой.

Господи!

Непричастности?

Это сделала его гребаная семья! Они превратили моего отца в животное! Как смотреть в глаза Лео после такого? Этого и добивалась Стелла, когда привела меня в подвал? Чтобы я сама бросила Лео? Чтобы возненавидела его?

Руки трясутся. Я отчаянно продолжаю сдавливать пальцами решетку, не ведая, что мне делать. Как реагировать? Сколько ни стараюсь, не могу осознать, что безумец в клетке – мой отец.

– А моя мама? – спрашиваю я. – Что случилось… с ней?

– По моим сведениям, умерла, но Гительсон с этим не связан. У него были дела лишь с твоим отцом, – задумывается Стелла. – Что касается Эрика… отныне он в твоих руках. Если пожелаешь, я определю его в психиатрическую клинику и буду оплачивать лечение, как Элле. Отпустить его нельзя. Сама понимаешь. Он опасен. Может навредить и себе, и тебе. Я не могу этого допустить. И, Эмили, – она кладет ладонь мне на плечо, и я едва не падаю на колени, потому что ее легкая изящная рука кажется мне многотонной. – Это не я с ним сотворила.