Исповедь дьявола - Софи Баунт

за этим столом, которые смотрят с истинным пониманием. Он тоже рано потерял родителей. И на его лице неподдельное сочувствие – не то, когда человек говорит, как ему жаль, потому что так принято из вежливости, а настоящее.

Я встряхиваюсь и сосредоточиваю внимание на Глебе. Его искренность слегка отвлекает.

Жанна вон даже не пытается выражать соболезнования. Не то чтобы они мне нужны. Просто бесит, что Жанна делает вид, будто меня не существует. Не понимаю, почему она меня недолюбливает? Мы толком не знакомы. Но она в меня взглядом ножи мечет.

Зато Жанна не пыталась меня убить и не похищала, чем не могут похвастаться остальные (плюсик к карме).

Кроме Василия и Августины.

С этой парочкой мне дел иметь не доводилось. Я вообще поражена, что Стелла дружит с любовницей брата. Все смирились и считают, что Элла останется в психиатрической клинике навсегда?

Неделю назад Лео кричал, какая Василий сволочь, раз так поступает со своей женой. И вот, пожалуйста. Мы все ужинаем за одним столом.

Цимерман интересуется у Лео, как прошло заседание по делу хакера, которого он защищал, и пока общее внимание переключается на обсуждение продажного судьи, я наклоняюсь к Еве и шепотом спрашиваю:

– Ты знаешь, где Виктор?

Ева продолжает катать сырный шарик по тарелке, но поворачивает голову, уставившись так, будто я копье ей в живот воткнула. Скорее всего, ее поразил мой тон. Чересчур мягкий. Заподозрила неладное. Мы ведь совсем не друзья. Далеко не друзья. Я назвала Виктора ослом за то, что он умудрился переспать с Евой.

– Его месяц уже никто не видел, – продолжаю я, но Ева не отвечает. – Он уехал по работе в другой город и перестал брать трубку. Боюсь, с ним могло что-то случиться. Я переживаю.

– При чем здесь я?

– Он бы не исчез, не сказав тебе.

– Почему?

Я улавливаю тень грусти в ее голосе.

– Потому что ты ему дорога.

Ева фыркает.

– Между вами что-то произошло? – с тревогой спрашиваю я.

Уголок губ Евы ползет вниз, создавая кривую улыбку.

Это пугает.

Вдруг Виктор поведал Еве тайну о прошлом… и она эту тайну не осилила? Тогда куски Виктора пора искать под березками в разных концах города.

Дурак…

Ну ты и дурак, Виктор!

Как можно было выбрать объектом воздыхания девушку, которая со смехом людям пальцы отрубает?

Из раздумий меня вырывает голос Василия, он обсуждает со Стеллой… меня?

– Эми такая чудесная девушка, – хвалит Василий и одобрительно смотрит на сына, но Лео лишь мрачнеет. Зато я смущаюсь. Василий изучает меня с восхищением, словно я произведение искусства, а не человек. Искренне улыбаясь, он говорит: – Я рад, что сегодня мы отмечаем Новый год вместе, и надеюсь, что вскоре наша семья станет еще больше.

Я едва не давлюсь глотком воды.

Это он на что намекнул?

– Попробуй индейку в ореховом соусе, детка, – предлагает Августина и, не дожидаясь ответа, кладет мне гигантскую жареную ляжку. – Они здесь одной травой питаются. Это блюдо я привезла с собой. Мы с Русланом готовили.

Я смотрю на аппетитную индейку, но чувствую тошноту, вспоминая, что мой отец сидит в подвале. А я буду нажираться как ни в чем не бывало, да? Прекрасно!

Мой взгляд непослушно возвращается к портрету Льва Гительсона. Он смотрит на меня из-под черных бровей. У них с Лео одинаковая прическа, и мне хочется немедленно растрепать волосы адвоката, удалив любые сходства. Впрочем, они и непохожи. У Лео аристократичная внешность, а бывший хозяин дома грозный, с тяжелыми чертами: широкая челюсть, грузная фигура, неподъемный взгляд.

Надеюсь, твоего призрака в доме нет, сволочь! Тысячекратно ненавижу за то, что ты сдох раньше, чем я тебя убила!

– Это называется здоровая еда, – парирует Стелла.

– Лучше повеситься, чем жрать это сырье.

Щебетания Августины встряхивают меня, и я ищу мысль, которая отвлечет от портрета:

– Дремот… Руслан говорил, что вы встретите Новый год вместе, – вспоминаю я.

– Да, уеду в одиннадцать. Разве в этом доме можно что-то отмечать? Мне иногда кажется, что эта мадама спит в гробу. Барби-дракула.

Августина хихикает и тычет в Стеллу ногой под столом, из-за чего все бокалы шатаются.

– Тина, ты не меняешься, – выдыхает глава стола. – Ни внешне, ни манерами.

– Вы давно знакомы? – удивляюсь я. – Старые подруги?

– Ну, во-первых, не старые, а давние, дорогуша, – оскорбляет Августина, – а вообще – сто лет, да. Бизнес-дела. И все это время она прятала от меня такой сладкий пельмешек.

Августина чмокает Василия в щеку.

О как…

Значит, Василия и Августину познакомила Стелла? Обалдеть. Я знаю, что Стелла любит тотальный контроль над семьей, но… приставлять к родному брату шпиона в виде своей подруги?

Продуманная женщина.

– Может, хоть музыку включим, мать? – ругается Августина. – Сидим, как на похоронах. И выложите кто-нибудь карты на стол!

– Отличная идея, я бы послушал Бетховена, – поддерживает Василий.

Глеб кладет на стол три карты из колоды.

Все тузы.

– Мы праздновать пришли, а не скорбеть, – фыркает Агустина и возмущается на Глеба: – Ты чем карты мешал? Вилкой? Дилер от бога, туды её в качель!

– Ева, дорогая, включи музыку, – просит Стелла.

– Какую? – вскидывает она бровь.

На ее тарелке так и лежит одинокий сырный шарик.

Похоже, аппетита нет не только у меня.

– Джаз, – просит Арье. – Никто не против? Кроме Тины…

Августина машет татуированной рукой с изображением дракона.

– Прости, Тина, ты в меньшинстве, – улыбается Цимерман.

– Ну да, ну да, никому я не сдалась. – Она откидывается на стуле и скрещивает руки на внушительной груди. – Отщепенец. Твою мать, ставку кто-нибудь сделает или как? Не карты, а дерьмо. Фолд, товарищи.

– Рейз, – говорит Стелла и подкидывает фишек. – Что ты имеешь против джаза, Тина?

Все повышают ставки, и Глеб открывает четвертую карту.

– А что вы имеете против веселья и ярких цветов? – фыркает Августина, качаясь на двух ножках стула и поправляя вилку в своих черных волосах. – Семейка Аддамс, блин. Василь, ты че, приемный? Что у тебя общего с этой занудой? И Эми, зайка моя, ты чего такая грустная под Новый год? Выглядишь, как одинокий мальчик, которому мама привязала к голове косточку, чтобы хоть песики с ним поиграли.

Василий с Арье посмеиваются, а Лео сжимает мою ладонь в своей. Когда гости отвлекаются на пятую карту и крики Августины, что это издевательство, ведь у нее было бы каре из двоек, и достается опять Глебу, мешавшему карты, Лео наклоняется ко мне и спрашивает:

– Где ты была?

Лео обладает до такой степени приятным баритоном, что я ощущаю, как его голос разливается у меня в груди,