Исповедь дьявола - Софи Баунт

– Лучше кому? – шиплю я. – Вам?

Клинок…

На столе клинок…

Я могу взять его и воткнуть в шею Стелле, отомстить прямо сейчас, отрубить ее чертовы пальцы на моем плече…

– Лео остро переживает все, что связано с тобой, – поясняет Стелла, – и будет винить себя в случившемся с Эриком, хотя не имеет к деяниям моего мужа никакого отношения.

Бессильно повиснув на холодной решетке, я тяжелым голосом спрашиваю:

– Что Лев сделал с моим отцом? Как можно довести человека… до такого состояния?

– Уверена, что хочешь знать?

– Говорите!

– Я не уверена. Не видела. Но, скажем, мой добрейший муж любил резать людей, а потом ждать, пока их тело заживет, и снова резать, и так многие-многие годы… об остальных вещах, что он мог делать, нам лучше и подавно не знать. Мужчины жестоки, Эмили.

– Мужчины? Серьезно? А вы прямо сама добродетель!

– В любом случае… в том, что случилось с Эриком, я не виновата. За предательство Лев превратил Эрика в свою личную игрушку.

– Зачем вы рассказали мне правду? – рычу я.

А затем прислоняюсь лбом к решетке, чувствую, как глаза наполняются слезами, а кровь в жилах леденеет. Я вот-вот потеряю сознание.

– Потому что все слишком далеко зашло, – заявляет Стелла. – Ты должна сделать выбор. Оставить распри между нашими семьями в прошлом и строить новое будущее или осознать, что ты не сможешь быть частью семьи тех, кто уничтожил твою собственную семью… и уйти. Навсегда. Ты имеешь право знать правду. Я ее открыла. Теперь реши, что будешь с этой правдой делать.

За спиной звучат отдаляющиеся шаги по лестнице. Стелла уходит, оставляя меня в темноте, наедине с тем, что осталось от моего отца.

Мне сложно назвать это не то что своим отцом, но и человеком. Я открываю глаза и заставляю себя вновь посмотреть на мужчину, когда он кашляет, прикрывая рот кулаком, и я с не менее сильной болью в груди наблюдаю, как он содрогается, а потом скребет ногтями стену, словно в ней что-то спрятано.

– Папа, – шепчу я.

Мужчина прижимается щекой к стене, продолжая обдирать серую штукатурку, его дикий взгляд и дрожь разрывают мою душу, и я изо всех сил стараюсь не разрыдаться.

– Папа, посмотри на меня, – голос надрывается, как порванная струна, – умоляю… посмотри…

Он перестает раздирать стену, но меня игнорирует.

– Скажи, что ты притворяешься, прошу, – шепотом молю я, – и ты станешь свободен… после стольких лет. Я не хочу отдавать тебя в клинику, где Стелла скажет врачам напичкать тебя таблетками, чтобы ты на всю жизнь остался овощем. Она не даст тебе вылечиться, даже если это возможно. Понимаешь? Скажи, что понимаешь. Ну хоть что-нибудь!

Я буквально кричу последнее предложение, надеясь достучаться, и отец наконец обращает на меня внимание. Точно кот, учуявший мышь, он настораживается и вытягивает шею, после чего подползает ближе к решетке, щурится, разглядывая меня одним голубым глазом. Я захлебываюсь в бледной лазури, погружаясь глубоко-глубоко, и не выдерживаю. Протягиваю руку. Пальцы касаются бороды, теплой кожи, и отец на миг замирает, пугаясь. Его брови подпрыгивают. Рот искажается. Глаз округляется. Отец дергается назад, падая на спину. Я и сама отстраняюсь. Боюсь его не меньше, чем он меня.

– Господи, что он с тобой сделал? – на одном дыхании восклицаю я. – Ну зачем? Зачем ты украл их сына, зачем? Как тебе такое в голову пришло?! А еще меня называют безрассудной! Да по сравнению с тобой – я неподвижный скелет во льду! Боже, папа…

Слово «папа» застревает в горле комом. Я никогда не произносила его по отношению к кому-то, у меня не было отца. Мой папа мертв! Но… вот он… передо мной. Спятивший. Невменяемый. Мой последний живой родственник.

Тот, кто мог бы научить меня кататься на велосипеде, повести в первый класс, ругать за то, что вернулась домой позже девяти вечера, тот, кто должен был защищать и наставлять… Да хоть банки со мной грабить, без разницы, главное – быть рядом!

Ребенок без семьи – как выпавший из гнезда птенец: выживет и останется калекой, сдохнет или полетит – да бог его знает. Потерять родителей – потерять ориентир, свою путеводную звезду, и бороздить океан, не зная, где родина.

Я столько лет мечтала об отце! И лучше бы он был мертв, чем то, что с ним сотворили. Мой собственный отец даже не понимает, что я его дочь. Что может быть хуже?

– Папа… папа, пожалуйста, – горячие слезы текут по щекам и капают на кафель. – Скажи хоть что-нибудь. Я должна знать, что есть надежда. И тогда я заберу тебя домой, ты будешь свободен. Я помогу тебе. Мы справимся. Но дай знак, что ты еще здесь!

Голос мой становится жестче, тяжелеет, словно металл, с каждым словом. Я не знаю, как достучаться до отца, и мечтаю взорвать резиденцию, засунуть в эту тюрьму саму Стеллу, пусть в дальних уголках души и понимая, что у нее тоже есть причины презирать Эрика Лисовского. Мой отец частично виновен в смерти ее сына. У каждого на планете есть своя правда, и ничего с этим не поделать.

Я протягиваю руку за решетку, сжимаю в пальцах жесткую ладонь с тонкими пальцами и заглядываю в искалеченное лицо отца, надеясь увидеть какую-то осознанность.

Папа сначала каменеет всем телом. Он смотрит на мою руку, обхватившую его пальцы, и нервно качает головой. В следующую секунду я больно бьюсь щекой о железные прутья. Отец дергает меня и тянет за руку. Я вскрикиваю, стараясь вырваться из его хватки, и когда удается – отлетаю назад, ударяясь еще и затылком о пол.

Перед глазами летают черные пятна. Я лежу на холодном кафеле, уставившись в потолок, и слушаю завывания отца. Приподнявшись, вижу, как он забился под стол и держится за голову, будто она вот-вот взорвется.

Безнадежно.

Он безнадежен.

И опасен.

Нужно отправлять его в клинику. Возможно, Ион Крецу придумает, как помочь, а Адриан защитит от Стеллы, не дав уничтожить мозг моего отца таблетками окончательно.

Иного выбора нет.

Шатаясь, я поднимаюсь на ноги. На столе лежит кинжал, и я сжимаю в пальцах его деревянную рукоять.

– Тебе помогут, – обещаю я отцу. – Ты… ты все вспомнишь, папа.

Слезы наполняют глаза, помещение расплывается, и я, не в силах больше видеть изуродованного отца, того, с кем я мечтала познакомиться и презирала одновременно, убегаю наверх, закрыв за собой тайный проход.

Мой отец – известный вор в