Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

марцу, но, как ни крути, это просто японский сыр. Экзотический фрукт – это всего лишь то, что растёт в других широтах вместо яблок. Поистине новое ощущение вы испытаете лишь тогда, когда во время трапезы придёт мысль: а не съест ли еда вас?

Заметим, что, пожалуй, корректнее было бы назвать эту книгу “Можно ли с помощью нейросетей создавать настоящее искусство?”. Суть дела, разумеется, не в том, обладают ли модели искусственного интеллекта волей к творчеству, – здесь ответ очевиден и отрицателен. Нас интересует, позволяют ли они (людям) полноценно творить со своей помощью. Кроме того, вопрос не состоит и не может состоять в том, претендует ли решительно всё, сгенерированное упомянутыми моделями, на художественную ценность. В этом отношении, заметьте, нейросети уже подобны людям, среди которых не всякий субъект, создающий тексты, – писатель. Впрочем… помните, с чего началась настоящая глава? В первом абзаце есть словосочетание, выделенное курсивом. Почему? Автор этих строк отправил в ChatGPT запрос: “Пишу новую книгу. Она начинается так: «Я очень хорошо помню то утро: моя подруга… Мы почему-то всё время называли друг друга лучшими друзьями, хотя это было довольно смешно. В общем, я помню, как она стояла у окна на цыпочках, опираясь о подоконник, и тянулась вверх, словно * навстречу яркому, почти уже белому солнцу». Какое слово можно поставить на место звёздочки?” На это чат предложил “цветок”, “балерина”, “птица”, “лоза” и “ангел”. Автор попросил эпитет: какой именно “цветок”? На выбор были даны “весенний”, “грациозный”, “утренний”, “нежный” и “пламенный”. Ваш покорный слуга остановился на первом варианте, поскольку дело было весной.

Мой разговор с чатом принимал интересный оборот. Следующий вопрос: “Как думаешь, какие меня связывали с ней отношения?” Ответ искусственного интеллекта: “Судя по описанию, ваши отношения были очень близкими и доверительными. Возможно, даже немного романтическими или по крайней мере трепетными и значимыми. Фразы «лучшими друзьями», «это было смешно» и образ подруги, вытянувшейся к солнцу, создают ощущение, что между вами была особая связь, которая выходила за рамки обычной дружбы”. Дальше: “Ты думаешь, это всё правда? То есть эта девушка имеет реального прототипа в моей жизни?” Ответ нейросети: “Скорее всего, да. Судя по тому, с чего вы начали книгу, можно предположить, что этот отрывок основан на реальных чувствах и воспоминаниях. Теплота и детализация, с которыми вы пишете, часто указывают на личный опыт или сильные эмоции, которые автор вложил в текст. Если эта сцена и персонажи основаны на реальных событиях или людях, это может придать произведению дополнительную глубину и искренность. Однако, даже если это полностью вымышленные персонажи и ситуация, это не умаляет её значимости и эмоционального воздействия. Часто лучшие художественные образы и сцены рождаются из смеси реальных переживаний и творческого вымысла”.

Она была права: не со всяким человеком удаётся так приятно и спокойно беседовать на любую тему. В то же время вспоминается иконическая сцена из фильма Ридли Скотта “Чужой” (1979), в которой капитан корабля “Ностромо” Даллас, а потом и доктор Рипли задают компьютеру, носящему трогательное имя Мама, вопросы по поводу оценки ситуации и проводимых мероприятий, получая ответ: “Просчитать нельзя”. События в картине происходят в 2122 году, однако уже сейчас можно сказать, что это не то будущее, которое наступило.

В памяти всплывает и ещё один случай. Автор этих строк в очередной раз читал лекцию по вопросам нейронных сетей и искусства – это было на книжном фестивале “Красная площадь” в Москве. По завершении выступления настало время вопросов, и среди прочих поднялся невысокий крепкий мужчина в возрасте около шестидесяти лет, седой, на вид довольно благополучный. Он встал и произнёс: “Вот вы говорите «нейросети», «нейросети»… Но сможет ли она нарисовать мою маму?.. Маму-то она мне не заменит…”

Всю ситуацию можно было бы счесть абсурдом или полной скепсиса шуткой, если бы на глазах этого человека не блеснули слёзы, а голос не дрогнул в конце. Ирония отсутствовала. Не вызывало сомнений, что от наступившего будущего, от невероятной технологической новации, которая перевернёт и его жизнь, этот человек ждёт образа своей мамы и ничего другого.

Приведённые истории показывают, что действительно нужно людям от технологий, и это вовсе не скорость мобильного интернета. Запросы и ожидания носят крайне человечный характер. Собственно, как раз поэтому в настоящей книге мы говорим о том, могут ли машины создавать подлинное искусство.

Всё дело в том, что именно через художественное люди от века определяли и познавали себя. Средства бывали самыми разными, от угля на влажном камне пещеры или сложной по своему химическому составу краски на холсте до вычурных слов на языках с витиеватой грамматикой или множества коробок с целлулоидной киноплёнкой. Неизменным оставалось одно: всякий раз находилась какая-то таинственная причина, толкавшая человека на то, чтобы создавать нечто, принадлежащее к категории искусства. Это обстоятельство, заметим, объясняет, почему искусствоведение и история прекрасного входят в число наиболее увлекательных и невероятных сфер знания – они посвящены огромной загадке, едва ли не таинству или волшебству: почему люди во все времена находили основания делать эти странные, имеющие весьма сомнительное отношение к выгоде вещи.

Иногда кажется, что эпохи не связывает воедино вообще почти ничего, кроме трёх неизменных сфер человеческих интересов: деньги / власть, любовь и искусство. И именно искусствоведение фокусирует своё внимание на том, что является ключевыми плодами существования цивилизации, – на главных антропогенных произведениях, проходящих сквозь века. Деньги и власть – категории сиюминутные, ограниченные пределами жизни, равно как и любовь… если только они не отливаются в прекрасное. Однако то, что такое преобразование возможно и даже довольно часто встречается, тоже придаёт искусству особенное значение.

Границы того, что называется этим словом, – один из ключевых вопросов искусствоведения, и появление неожиданных способностей нейросетей делает его по-новому актуальным. Кстати, насколько верно использование здесь вокабулы “способности”? Пожалуй, она не менее уместна, чем “навыки”. Определённо, о “талантах” в данном случае можно говорить лишь иносказательно, иронично или метафорически. Более того, вряд ли сам процесс создания произведений нейросетями можно называть “творчеством” моделей искусственного интеллекта. И тогда важно пояснить: вопрос, вынесенный в заголовок настоящей книги, связан не с тем, чтобы соотнести ход возникновения произведения в нейронной сети с творчеством. Нас интересует лишь то, может ли результат являться искусством. Сразу поднимает голову следующая теоретическая проблема: может ли искусство возникать в результате не творчества, а какого-то другого процесса? В общем, пока вопросов больше, чем ответов, но вынесенный в название книги определённо оказывается одним из первых, который требуется разрешить, когда мы начинаем обживать наступившее будущее.