Цена выбора - Александр Науменко

Пустые земли. Бывшая федеральная трасса М-4 «Дон».

Грузовик несся по разбитой дороге, подпрыгивая на выбоинах, оставленных давно забытой войной. За окном, в багровом свете восходящего солнца, мелькали скелеты цивилизации. Остовы сгоревших машин, Остатки ферм, поросшие бурьяном холмы, где семьдесят лет назад кипела жизнь. Теперь это был лишь прах и память, вонзающаяся в небо обломками железобетона.

Иногда среди бурьяна попадались следы от старой войны. Искорёженные великаны из металла. У самой обочины, наполовину вросший в землю, торчал боевой робот «Скарабей-Т12», одна из пехотных машин поддержки времён Последнего наступления. Его корпус, покрытый ржавыми язвами, в нескольких местах был пробит снарядом, оплавленные манипуляторы тянулись к небу, будто в мольбе. Чуть дальше, на склоне, лежал вертолёт, модель «Каракурт ВН-47», поздняя разработка российской армии. Лопасти сломаны, кабина выгорела, бронестёкла давно выбиты.

Вокруг находились остовы автомобилей, старые конвои, когда-то управляемые бортовыми ИИ. Теперь их пустые корпуса стояли, перекошенные, с выдранными нейрокластерными блоками и обгоревшими панелями управления. Их разобрали до основы. На солнце поблёскивали лишь обрывки оптоволокон, как жилы на мёртвом теле. Всё это казалось не дорогой, а сплошным кладбищем машин, застывших навеки в последнем конвульсивном движении.

В кузове «Урала» пахло потом, оружием и вонючим табаком. Скорп, развалясь на ящиках с патронами, чистил свой дробовик.

— Ну что, скучали по красивым пейзажам, девочки? — весело проговорил он, с силой дёргая затвор. — Красота-то какая. Душа радуется.

— Заткнись, Скорп, — пробурчал Сайга, выглядывая в смотровую щель. — Ничего не видно из-за этой чёртовой пыли, которую мы тащим за собой. И без того неуютно.

— Уют — это когда хоть одно окно без дыры, а тут вся планета решето, — хмыкнул кто-то из-за спины.

— Да ладно тебе, — втянул сопли в нос Скорп. — К примеру, я однажды бабу трахал в бункере под Каширой. Там так вибрировало от артиллерии, что без рук можно было. Романтика, мать её.

Сайга кашлянул, будто подавился дымом.

— Слышал, под Каширой сейчас только гигантские крысы да трупы.

— Ага, крысы и трупы, — ухмыльнулся бритоголовый. — А раньше, всё то же, только в платьях.

Рядом с Вульфом, у противоположного борта, сидел тощий парень по кличке Щуплый. Он нервно теребил свой американский карабин M4A1, с надёжным коллиматорным прицелом, непонятно из какой задницы доставший такое оружие.

— Как на мишени в тире. Сидим, ждём, когда нас накроют.

— Расслабься, щенок, — хрипло рассмеялся Скорп. — «Стервятники», не армия. Сопливый сброд с самоделками. Мой автомат их на дистанции быстро разнесёт.

Он хлопнул ладонью по прикладу.

— А ты с мутантами дело имел? — спросил Щуплый, имея в виду бандитов, но наёмник понял его неправильно из-за своей пошлой натуры.

— Ещё как, — осклабился Скорп, откладывая дробовик и доставая кисет. — Под «Рудником» одна тварь попалась. С тремя сиськами, прикинь? Не уродство, а прям бонус. Бегает, визжит, когтями машет. А я, значит, прижал её в подвале. Думаю, куда руки деть, б**дь? Рук две, грудей три! Пока выбирал, она мне чуть морду не откусила.

— И чё, успел хоть ей присунуть? — хохотнул кто-то.

— Успел ей голову снести, — пожал плечами Скорп. — А так бы, может, даже женился. Три груди, мужики! Это ж, сука, мечта. И завтрак, и обед, и ужин.

В кузове раздался дружный грубый хохот. Все, кроме Вульфа. Он сидел, прислонив голову к броне, и смотрел в одну точку. Его АК-74 М лежал на коленях, палец вдоль спусковой скобы. Привычка, въевшаяся в мышечную память.

— Не смешно тебе, да? — гоготнул Сайга. — А ты, может, сам не пробовал мутанток?

— Он их, может, в порядок приводит, — вставил Скорп. — Как в сказке. Поцелуй уродину, вдруг, б*я, принцессой станет.

Вновь смех был громкий, грязный. Кто-то из наёмников даже сплюнул, будто на вкус ощутил мерзость этих слов.

— А что, Молчун? — поддел его Скорп, выпуская струю едкого дыма, не желая успокаиваться. — Небось, и мутанток благородно щадил? Рыцарь, б**дь, в ржавых доспехах.

Вульф медленно перевел на него взгляд. Холодный, пустой. В котором не было ни злости, ни раздражения. Лишь равнодушие, за которым скрывалась бездна. А ещё воспоминания…

Вульф младше. Лицо не так изрезано шрамами, в глазах ещё нет той замкнутой, ледяной пустоты. Он сидит у костра, чистя свой тогдашний ствол, старый верный АКМ. В кармане походной куртки мятая фотография. Он, молодая рыжеволосая женщина с зелёными глазами, Кира, и маленькая Лера, лет двух, на его плечах. Снимок сделан несколько месяцев назад в анклаве. На обороте подписано: «Возвращайся живым. Мы ждём».

Его размышления прерывает истошный крик. К костру бежит заплаканный караванщик, отец той самой девчонки, Ларки, что весь вечер смешила всех песнями под гитару.

— Дочку! Мою Ларку! Утащили! В ту дыру, в метро!

Он хватал Вульфа за куртку. Глаза были полны безумия.

— Дочку…

Тишина у костра сменилась напряжённым гулом. Все знали, что ночью у московского метро лучше не появляться. Но оставить свою в беде, не по понятиям.

— Кто видел? — коротко спросил Вульф, уже вставая и досылая патрон в патронник.

— Мутанты, лысые, быстрые как черти! — рыдал отец.

Десять человек, включая Вульфа, вооружившись чем попало. Автоматами, дробовиками, тесаками, двинулись к зияющему чёрному провалу, бывшему вестибюлю станции. Запах плесени, разложения и чего-то звериного ударил им в ноздри. Фонари выхватывали из мрака облупленную плитку, скелеты эскалаторов, завалы из обломков и костей.

Они шли, прислушиваясь к каждому шороху. Тишина под землёй звенящая, гнетущая. И вдруг тихий, мерзкий хруст. Как будто кто-то грызёт хрящи.

Группа замерла. Луч фонаря Вульфа дрогнул, выхватив из тьмы боковой зал.

Их было десятка три. Может, больше. Лысые, землисто-бледные твари, сгорбленные, с длинными костлявыми конечностями. Самый жуткий признак, у них отсутствовали глаза. На месте глазниц, лишь гладкая кожа. Они копошились вокруг чего-то тёмного, лежащего на остатках мраморной стойки. Длинные пальцы с когтями рвали, разрывали, а острые зубы с хрустом перемалывали плоть.

Это была Ларка. Вернее, то, что от неё осталось. Её крикливо-розовая кофта оказалась изодрана в клочья